Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Господин Лю считает, сколько вы ему должны за завтрашний день, — сказал Павел, поднявшись. — Утром, как всегда, при вас.

— При мне.

На краю крайней подводы сидел худой парень, совсем мальчишка с виду, — племянник Лю, Павел показал мне его утром, — и при свете фонаря связывал оборванный ремешок корзины, затягивая узел зубами. Затянул, подёргал, остался недоволен и начал развязывать снова.

У машины в рабочем тупике горел фонарь. Белов стоял на подножке с ветошью и выговаривал Гусеву, длинно и затейливо, без единого грубого слова. Гусев в будке молчал.

— Кран на тендере, Михаил Викторович, — сказал Белов, не дожидаясь вопроса. — Течёт, зараза. Она из-за него всю ночь плачет на шпалы, к утру под ней лужа, как под коровой. Яков снял, притирает в мастерской. Сам вызвался. К свету поставим.

В мастерской у южной стенки светилось окно, и сквозь мутное стекло было видно, как Сучков сидит над верстаком, закатав рукава до локтя, и крутит в пальцах что-то медное.

— Под парами её держи.

— Держу. — Белов спустился на ступеньку. — Только вы её сегодня не трогайте. Пусть постоит при нас, пока мы ей кран не вернём. Без крана я её никуда не поведу, хоть японец придёт, хоть сам Корнеев.

— Не трону.

За кухонным вагоном, у бочки, сидел на корточках Салов и гладил её мокрый бок ладонью, как коновал гладит ногу лошади, которую сам подковал.

— Держит, ваше благородие! — Он вскочил. — С вечера два ведра влил на пробу, ни капли не ушло. А полную когда? Марья Тимофеевна ночью воды не даёт, говорит, колодец не набирается. Мне бы, пока все спят. Утром ведь начнут: тот вперёд, этот вперёд, а я опять в хвосте, как обоз.

— Утром, Салов. Встанешь раньше всех.

— Раньше всех, — повторил он так, будто я назначил ему срок до Покрова, и полез за пазуху. Вынул тряпицу, развернул, понюхал жёлтый обколотый кусок и завернул обратно.

Фомин стоял у жилья путейцев между двумя часовыми и показывал им рукой, кому куда смотреть.

— Фомин. Посты, как поставил, до утра. Я у себя, без дела не будить.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Крылову я велел взять двоих и пройти южную горловину, а за ней насыпь до первого разрыва, туда и обратно. Соседскую артель вырезали у пути: если придут к нашим путейцам, то, скорее всего, оттуда же. Крылов сказал «есть», отнёс Жука к кухонному вагону, объяснив ему по дороге, что в ночной обход берут только тех, кто умеет молчать, а он пока умеет только спать, и ушёл со своими к горловине.

К складу я шёл вдоль тёмной стороны вагонов, но у самого угла, где под фонарём стоял часовой, пришлось выйти на свет. Часовой вытянулся. Через пути, на крыльце станционного дома, стояла Вера Николаевна с платком на плечах — вышла, видно, подышать после смены — и смотрела прямо на меня. Я прошёл мимо часового к старым шпалам, сложенным за складом клеткой, и её взгляд держался у меня между лопатками, как жар от открытой топки. Она не окликнула. У кустов я всё-таки обернулся: крыльцо было уже пустое, только в окне аппаратной горел свет.

Тропа была узкая, утоптанная. Кусты скоро кончились, начался гаолян выше головы, и в нём стало совсем темно, только над метёлками светлела полоса неба. Шёл я больше на ощупь, ногой проверяя, где твёрдо, как в той жизни ходил ночью вдоль разрыва, когда садились фонари. Через полчаса гаолян поредел, впереди залаяла собака, за ней другая, и потянуло дымом, кизяком и чем-то сладким, вроде подгоревшей патоки.

Постоялый двор стоял на краю деревни, за глинобитной стеной. Во дворе у телег спали погонщики, в углу жевал мул. Хозяин, пожилой китаец в стёганой безрукавке, ждал меня у двери с фонарём, как стрелочник ждёт поезд, о котором ему телеграфировали заранее, поклонился и повёл в дом. Сладкий дым стоял там слоями. На широких лежанках вдоль стен лежали люди с длинными трубками, у каждого свой огонёк, и ни один не повернул головы. Только двое у дальней двери курили обычный табак и не ложились.

Хозяин откинул занавеску в заднюю комнату. Там горела лампа под бумажным колпаком, на низком столике стояла доска с расставленными фигурами, а за доской сидел человек в тёмном китайском халате и круглой шапочке. Он поднял голову, и я узнал его раньше, чем он улыбнулся: эту прямую спину я видел на снимке, где он сидел за доской напротив прежнего Ладыгина.

— Вы похудели, Михаил Викторович, — сказал он. — Садитесь. Белые ваши.

Говорил он легко, со столичной ленцой, с какой в той жизни говорили со мной в министерстве, когда собирались отказать. Был он худощав, у правого уголка рта лежала складка, будто улыбка жила там постоянно и выходила наружу, только когда ей было выгодно, а когда он улыбнулся шире, стал виден выбитый край переднего зуба. На лавке рядом с ним стоял кожаный футляр с завязкой, по размеру как раз для фотографической камеры.

Я сел. От сладкого дыма голова, и без того больная к ночи, налилась тяжестью.

— Мне писали о вашем человеке.

— Я и есть мой человек. — Он развёл ладонями. — Помилуйте, кому же я доверю ваши бумаги? Курьеры теряют, курьеры читают, а потом приходят продавать прочитанное. Ваш ход.

Фигуры были костяные, жёлтые, тяжёлые, с затёртыми головками, у белого коня было отбито ухо. Я взял королевскую пешку и поставил на две клетки вперёд. Сакаи посмотрел не на доску, а на мою руку, и ответил тем же. Хозяин принёс чай, поставил две чашки и ушёл, не поднимая глаз, а Сакаи сказал ему вслед несколько слов не по-русски, коротко, будто запер за ним дверь.

— Вашу фуражку я видел на откосе у моста, — сказал он, разливая. — Хотел подобрать и прислать, да побоялся, что вы сочтёте это за намёк. Проход был прелестный. Снимок дошёл?

— Дошёл.

— Жаль, вы там спиной. На всех прочих вы ко мне лицом. — Он поставил чайник. — Я скучал, Михаил Викторович. По