Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Он вынул из рукава пачку бумаг, перехваченную тесёмкой, и положил возле доски, на мою сторону столика, но ладонь с неё не снял. Верхний листок был исписан тем же размашистым почерком с завитками, что и книжка: «Получил от г. С.», сумма прописью, подпись. Долговая расписка на три тысячи лежала у меня в нагрудном кармане с первого дня. Эти были другие, и каждая, должно быть, сходилась с одной строкой в клеёнчатой книжке, как накладная с квитанцией.

— Долг — пустяк, — сказал Сакаи, проследив мой взгляд. — С долгом идут к ростовщику. А здесь ваш почерк и ваши числа. Сделка простая. Вы даёте мне график вашего рабочего поезда на неделю вперёд: выходы, стоянки, ночёвки. Я отдаю вам всю пачку. Всю, не по листку. Я не жаден.

Я вывел слона, а через ход отдал его за пешку у его короля, чтобы выдернуть короля из-за пешек. Ход был ранний, я это понимал и всё равно пошёл: на крушении я тоже заводил кран, не дожидаясь, пока мне дорисуют схему строповки, и чаще выигрывал на этом, чем проигрывал. Сакаи взял слона, не задумавшись, и его король пошёл гулять по доске.

— Пачку старых за один новый, — сказал я. — А новый вы потом поменяете на следующий.

— Вы стали считать. — Складка у рта углубилась. — Прежде вам делалось скучно уже на третьей тысяче.

— Долг отдам деньгами. К осени.

— Денег у вас нет, и вы это знаете лучше меня. А мне ваши деньги ни к чему. — Он переставил пешку, коротким тихим ходом. — Мне нужен поезд.

— Тогда я возьму пачку сейчас. До двери четыре шага, а у меня наган.

— Возьмите. — Сакаи снял ладонь с бумаг. — Двое у двери курят табак и не помешают вам выйти, я велел им не мешать. Только здесь не всё, Михаил Викторович. Остальное лежит в другом месте, и если вы уйдёте с этим, остальное уйдёт к капитану Корнееву. Может быть, я лгу. Но проверять придётся вам.

Пачка лежала у моего локтя. Я её не взял и спросил о другом.

— Артель на соседнем разъезде — по моему графику?

Сакаи долго смотрел на доску. Потом передвинул ферзя на одну клетку, тихо, и только тогда поднял глаза.

— Июньский график вы отдали мне сами. Как я им распорядился — моя печаль. Ваша печаль — следующий. — Он взял чашку. — Вы теперь легко жертвуете офицерами, Михаил Викторович. Прежде вы берегли офицера пуще ферзя.

Артель, которую вырезали ночью у пути, работала по графику, написанному той самой рукой, что лежала сейчас у меня на колене. Говорить после этого я стал тише.

— Тогда разговор у нас кончен.

Я начал было вставать.

— Сядьте, — мягко сказал Сакаи. — Недоигранная партия хуже долга: о ней думаешь по ночам. Вы же сами меня этому учили.

Учил ли его этому прежний Ладыгин, я не знал. Я сел: предела того, что японец знает, я так и не нащупал, а уйти, не узнав его, значило прийти сюда ещё раз.

— Вы мне так и не прислали карточку вашей сестры, — сказал Сакаи, глядя в чашку. — А обещали ещё зимой.

Была ли у поручика сестра, я не знал. Сакаи ждал, и складка у его рта ждала тоже.

— Какой сестры?

— Простите. — Он улыбнулся тепло, будто извинялся за пролитый чай. — Спутал вас с другим офицером. С вами это теперь удивительно легко.

Мы сделали ещё несколько ходов. Атака моя без слона выдохлась, его король уполз в угол и отсиделся там за пешками, как Борис Иванович за своей чернильницей, а Сакаи думал над каждым ходом подолгу, подливал мне чай и не торопил. Я поймал себя на том, что жду его хода, сложив руки на коленях.

— Вы иначе держите фигуры, — сказал он вдруг. — Прежде вы брали фигуру за голову двумя пальцами и держали над доской, пока не посмотрите на меня, будто спрашивали разрешения. А теперь берёте в горсть, за низ, и ставите сразу, со стуком, как печать на бумагу. И ходите, пока я ещё доливаю вам чай.

— Голову ушиб.

— Голову, — согласился Сакаи и перевёл взгляд на мои руки. — Не руки.

В той жизни я не выносил совещаний, где за чаем с сушками разбирали, кто прав, пока на перегоне стоял кран и ждал одного слова. Я вставал посреди чужой фразы и уходил, и мне это прощали, потому что кран начинал работать. Теперь я сам сидел за чужим чаем и ждал, когда японец проговорится, а японец не проговаривался, наливал и думал над ходом. Лампа под колпаком выгорела на палец. Сидел я здесь второй час.

Я встал.

— Графика не будет. Пока.

— «Пока» — прекрасное слово. — Сакаи поднялся следом, неторопливо. — Срок прежний, двадцать пятое. По-вашему. По-нашему восьмое, но я человек вежливый и считаю по-вашему. Ответ пришлите с мальчиком.

Свой европейский счёт я бросил ещё перед Гриневичем, а японец держал такой же в уме и не стеснялся называть вслух.

Он поправил завязку на футляре, подтянул узел и, прежде чем убрать футляр под лавку, не садясь, передвинул коня. Конь перескочил через мою пешку и встал так, что бил моего короля и ладью разом.

— Шах, Михаил Викторович. И ладья. Доиграем в другой раз.

Обратно я шёл быстрее, чем сюда. Двое с табаком у двери даже не посмотрели мне вслед. На середине тропы гаолян стал реже, и над метёлками, там, где остался Каменный, небо было красное. Оно шевелилось.

Бежать с моими рёбрами выходило недолго, потом приходилось идти, пока не вернётся воздух, и снова бежать. Звон в ухе мешал слушать, а слушать было что: на Каменном стреляли, редко и вразнобой, и по звуку я не мог разобрать, где наши. Стебли хлестали по скуле, по той самой. Когда я выскочил из кустов у старых шпал, двор горел.

Горел навес у северной стенки, от края до края, и пламя стояло над ним выше гаоляна. У мастерской провалилась крыша, из окна, у которого в начале ночи сидел над краном Сучков, било огнём. Между ними метались люди с вёдрами, ревели мулы, какой-то китаец в одиночку тянул подводу за оглоблю прочь от огня. Восточные ворота стояли настежь. За ними,