Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Ваше благородие! — Фомин налетел на меня из дыма. — Искали вас! В комнате пусто!

— Докладывай.

— Конные. Через ворота, тихо, никто не слыхал. Навес подпалили, потом мастерскую. Наши от машины и от путейцев прибежали, а они уже в воротах. — Он махнул рукой на дорогу. — Теперь кроют оттуда, пока свои уходят. Людей с вёдрами бьют, как в тире, ваше благородие. Я своих к воротам повёл, а они…

— К воротам не ходить. Троих на шпалы у погрузки, бить по вспышкам у дороги, за ворота не высовываться. Двоих к станционному дому, Бориса Ивановича и аппарат держать, пока не скажу. Остальным выводить людей из-под огня.

— Есть!

Петров вынырнул из дыма с ведром в каждой руке. Рыжая борода у него с одного бока обгорела и закурчавилась.

— Фёдор, навес и мастерскую бросить, они пропали. Воду на шпалы у погрузки и на крытый, чтобы на базу не перекинулось. Людям на свет не выходить, лить из-за вагонов.

Петров долго смотрел на мастерскую, будто прощался, потом побежал к вагонам, выкликая своих по фамилиям. Я подхватил чьё-то брошенное ведро, и в плече рвануло так, что ведро я поставил обратно. Воду черпали отовсюду: из колодца, из котла, который Марья Тимофеевна, ругаясь, сама вытолкала из вагона на ступеньку, из бочки Салова, которую вычерпали до дна в одну минуту. Под горящим краем навеса, у самых колёс, ещё лежал кто-то из рабочих Лю. Салов с другим солдатом выволокли его за ноги вместе с циновкой, и китаец сел на земле, держась за голову: его оглушили прикладом.

— Салов! Что видел?

— Видал, ваше благородие. — Шея у Салова опять была чёрная от копоти, по ней текли светлые дорожки пота. — Мальчишку ихнего через седло кинули, ещё в воротах. Я по тем стрелять не стал. В него бы и попал.

Белов ждал у будки, и в кулаке у него было что-то медное. Машина дышала под парами, Гусев в будке один кидал в топку дрова.

— Савелий. Оттяни базу к стрелке, подальше от огня. На стрелку не вылезай. Петров даст людей на тормоза.

— Оттяну. — Белов не двинулся. — Я в мастерской был, пока там крыша держалась. Пусто. Верстак, тиски и вот это. — Он разжал кулак. На ладони лежал кран с тендера, притёртый наполовину, ещё в пасте. — Яков бы его не бросил. Он его с вечера из рук не выпускал. Его взяли.

Брови у Белова были опалены, ладонь в саже.

— Пустите меня за ним. Гусев её подержит.

— Нет. Пешком за конными, ночью, по гаоляну — найдём только засаду.

— Тогда вы мне скажите. — Белов не повышал голоса. — Вы велели её готовить ко всему. Я готовил. Двадцать лет на машине, а помощника у меня из-под носа ни разу не уводили. Машину бы увели, я бы понял: машина железная, её поставят на запасный путь, она и постоит. А он мне кран притирал. — Кран в его кулаке оказался у меня перед лицом. — Где вы были, Михаил Викторович, когда его брали?

Я не ответил.

Белов подождал ещё, будто ответ мог прийти с опозданием, как поезд, потом поднялся в будку и положил кран на полку, рядом с ветошью.

— Гусев. Будьте добры, дров.

Помощника у него не было, и он управлялся один: регулятор, реверс, тормоз, а между делом высовывался из будки и глядел назад, где у ручных тормозов уже стояли люди Петрова. База лязгнула и медленно поползла вдоль тупика, подальше от огня, и встала у самой стрелки.

У подвод меня поймал Павел. Пиджак у него был разорван по шву, лицо в саже, но рукав он поправил и тут.

— Господин Лю не может найти племянника.

Лю Шэн ходил между подводами с фонарём и звал, повторяя одно короткое слово на разные голоса, то громко, то совсем тихо, словно парень мог забиться под телегу, а громкого испугаться. Возле крайней подводы лежала в грязи корзина, ремешок на ней был завязан двойным узлом. Лю поднял корзину, прошёл вдоль своих, заглядывая каждому в лицо, а потом заговорил с Павлом быстро, без поклонов.

— Нет ещё одного, — сказал Павел. — Работника, которого господин Лю нанял на прошлой неделе. Он спал под навесом с краю. Убитых нет, господин Лю смотрел. Значит, увели.

Сучков, племянник Лю и работник, которого я ни разу не видел в лицо. Трое.

Со стороны дороги перестали стрелять. Ещё с полминуты наши били по темноте, потом Фомин гаркнул «Отставить!», и стало слышно, как за гаоляном, на восток, уходит много копыт, рысью, без всякой спешки. От станционного дома прибежал один из двоих, посланных к аппарату.

— Борис Иванович велели передать: аппарат цел, связь есть, барышня при аппарате. И ещё велели сказать… — Солдат сморщился, вспоминая. — «Однако база ходила без записи в книге».

— Скажи: на стрелку не вылезли.

Светало, когда навес догорел до столбов, а от мастерской осталась одна южная стенка с пустым окном. База у стрелки закоптилась с того бока, что был к огню, но вагоны стояли целые, все до одного, с запасом на платформах. Крылов со своими прибежал с горловины на выстрелы, когда за воротами уже никого не было, и до света ходил вдоль дороги. Теперь он присел у ворот над колеёй и долго водил пальцами по земле.

— Конные. Много. Ушли на восток. — Он поднялся. — Ваше благородие. На воротах.

У самых ворот торчал свежевбитый кол, а на колу, на гвозде, висел лист жёлтой бумаги, сложенный вдвое. Я снял его. Внутри столбиками шли чёрные знаки, а внизу стояла квадратная красная печать величиной с ладонь.

— Павел.

Павел поднёс лист к фонарю и прочёл про себя, шевельнув губами, потом поправил рукав и прочёл вслух, медленно, ничего не прибавляя:

— «Трое у меня. Кто хочет их обратно, пусть несёт серебро. Цену назову тому, кто придёт».

— Чья печать?

Ответил не Павел. Лю Шэн подошёл с фонарём, с корзиной на локте, глянул на печать и сказал одно слово, хрипло, будто знал его давно и не любил говорить вслух.

— Купец, — сказал Павел. — Атаман хунхузов. Русские его так зовут: он всё продаёт.

Платок