Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

у Корнеева почернел с первого раза. Пыли на козырьке не было, была сажа: от навеса у северной стенки остались одни столбы, обгоревшие до угля, и с них при каждом порыве ветра сыпалось на всех, кто стоял рядом. Корнеев приехал утром с попутным с севера — Вера Николаевна отстучала ему про налёт ещё до света — и с тех пор ходил по двору молча, будто принимал его после капитального ремонта и уже знал, что не примет. Постоял у столбов, заглянул в пустое окно мастерской, от которой осталась одна южная стенка, поглядел на базу у стрелки, закопчённую с одного бока, как чугунок. Я ходил за ним с непокрытой головой, в ухе у меня звенело, и я ждал, когда он начнёт спрашивать.

У машины он задержался. Белов стоял в будке на своём месте, Гусев кидал в топку дрова, а у левого окна, откуда обычно высовывался скуластый Сучков, было пусто. На полке рядом с ветошью лежал медный кран, притёртый наполовину. Корнеев поглядел на кран, потом на пустое окно, ничего не сказал и пошёл к станционному дому. Белов проводил глазами его, а потом меня.

В аппаратной Корнеев сел за стол Бориса Ивановича, не спросив, и Борис Иванович едва успел вытянуть у него из-под локтя книгу движения. Вера Николаевна сидела у аппарата прямая, как всегда, и не обернулась.

— Пишите, — сказал ей Корнеев. — «Ночью на Каменный налёт конных хунхузов. Сгорели навес и мастерская ремонтного двора. Подвижной состав цел, убитых нет. Уведены помощник машиниста Сучков и двое рабочих подрядчика». — Он поднял глаза на Бориса Ивановича. — Что ещё?

Борис Иванович положил книгу на угол стола, раскрыл на заложенной странице и придавил ладонью.

— Ещё база, господин капитан. Ночью она ходила по тупику к стрелке, а записи в книге нет. Горело — значит, надо было отвести, тут я ничего не говорю. — Он поправил очки. — Однако спросить разрешения было не у кого. Начальника команды искали и не нашли.

Корнеев сложил платок вчетверо и убрал в карман.

— Где вы были, поручик?

— На восточной тропе, господин капитан. За складом.

— Зачем?

— На соседнем разъезде вырезали артель. К нам могли прийти тем же манером. Крылова я послал на юг, к горловине, а восток пошёл смотреть сам.

— Один.

— Один.

— Ефрейтору вы сказали, что будете у себя.

Фомин, стало быть, встретил капитана у поезда раньше меня. Самая крепкая ложь та, в которой правды девять десятых: на разборе крушения машинист рассказывает всё как было, кроме одной минуты, когда отходил от крана, и комиссия ему верит — остальное сходится. Тропа за складом была, собаки в деревне лаяли, и шёл я туда один.

— Сказал, — ответил я. — Скажи я, что иду на восток один, за мной увязалась бы половина поста.

— Значит, ефрейтору вы солгали.

— Солгал.

— Далеко ходили?

— До деревни. Сидел у края, слушал собак.

— Долго слушали. — Корнеев повернулся к аппарату. — Вера Николаевна, допишите: «Начальник команды в момент налёта лично осматривал восточные подходы».

Ключ под пальцами Веры Николаевны остановился. Она подержала руку на весу, потом повернула голову — не к Корнееву, ко мне.

— Восточные подходы — это тропа за складом, у старых шпал, Михаил Викторович?

— У старых шпал.

— Благодарю.

Аппарат застучал. Ночью она стояла на крыльце и видела, куда я пошёл, а теперь сверяла увиденное с тем, что я сказал капитану, знак к знаку. Пока сходилось. Моя ложь уходила по проводу на север, буква за буквой, и вернуть её оттуда было уже нельзя.

— Бланк у вас хранится, Борис Иванович? — спросил Корнеев.

— Хранится, — сказал Борис Иванович. — На гвозде.

— Вот пусть и висит. — Корнеев встал и надел фуражку. — Двор вы, поручик, не удержали. Людей у вас увели из-под двойного поста, а начальник команды в это время слушал собак. Штабс-капитан Гриневич будет счастлив, он этого давно ждёт. — Он потёр переносицу. — Три дня. Вернёте людей и поставите двор на ноги — в докладе будет налёт, отбитый подвижной командой, и подпишу его я. Не вернёте — команды нет, вас под суд, а рапорт штабс-капитана я достану из стола и положу сверху. И этот бланк туда же.

— Выкупать казна будет?

— Казна хунхузам не платит. Как вы им заплатите, мне знать не нужно, и лучше бы я этого вовсе не знал. — Он взялся за дверь. — Три дня, поручик. Считая сегодняшний.

Считая сегодняшний, выходило до вечера двадцать шестого, а завтра, двадцать пятого, кончался срок Сакаи. Сроки у меня теперь шли пакетом, как поезда на однопутке: один ещё не прошёл перегон, а следующий уже стоит на входном.

Корнеев уехал через час. Белов ждал меня у крыльца, рядом с ним стоял Крылов.

— Отпустите меня за Яковом, Михаил Викторович. — Белов говорил тихо, как ночью. — Гусев с ней управится, она смирная, пока стоит.

— Нет. Ты при машине. К хозяину печати пойду я.

— А где он, хозяин?

Я посмотрел на Крылова. С утра Крылов ходил по следам от ворот на восток.

— До сопок дошёл. Дальше камень. Потерял.

— Так вы не знаете, — сказал Белов.

— Узнаю.

Белов постоял, глядя мимо меня на свою машину, у которой с утра никто не стоял у левого окна.

— Узнавайте скорей, Михаил Викторович. Без помощника она у меня долго не простоит. А я — и того меньше.

* * *

Лю Шэн за платой утром не пришёл, впервые с того дня, как мы сговорились. Павел сказал, что господин Лю затемно ушёл к себе в деревню и вернётся к вечеру. Весь день мы с Петровым разбирали головешки, а Салов носил от колодца вёдра в свою бочку, пока Марья Тимофеевна не сказала ему, что колодец у неё не казённый. Лю вернулся на закате. Подводы его стояли теперь за рампой, в поле, оглоблями к гаоляну, и люди его снова легли у своих костров.

Сам он сидел на оглобле, держа на коленях корзину с ремешком, завязанным двойным узлом. Я отдал ему плату за день, Павел записал выдачу.

— Лю Шэн. Ты утром узнал печать с одного взгляда. Где Купец?

Лю Шэн не улыбнулся и широкой ладонью, которой обычно показывал мне сады, не повёл. Сказал он