Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Данилов бежал от станционного дома через пути, придерживая фуражку. У ступеньки он остановился и подал мне бланк.

— Вера Николаевна велела вам в руки, Михаил Викторович. С соседнего разъезда.

На бланке её ровным почерком было написано:

«Ночью вырезана ремонтная артель. Путь цел, рельсы не тронуты».

Я прочёл и отдал Петрову. Петров читал долго, шевеля губами, будто в двух строках было больше слов, чем видно.

— Чья артель?

— Не пишут.

Петров тронул ключ на поясе, будто проверял, на месте ли он. Крылов взял у него бланк, прочёл и положил на стол, подальше от хлеба.

— Рельсы целы, — сказал он. — Значит, не за рельсами шли.

Белов вышел к двери и смотрел через весь состав на тендер, где Сучков с Гусевым, ничего ещё не зная, перекидывали поленья. Марья Тимофеевна положила половник на край котла и перекрестилась. Ильин поднялся со ступеньки, налил в свою кружку и молча поставил её перед Петровым. Петров взял кружку обеими руками и держал, не отпивая.

Рельсы можно подвезти на платформе, шпалы натесать, накладки выковать в любой мастерской на линии. Петрова не выкуешь.

Утром я сам отправил по проводу, кто у меня машинист, кто мастер, кто ведёт разведчиков, поимённо, и бланк висел теперь на гвозде у аппарата. Японец знал, в какой час пойдёт наш эшелон, и поставил аппарат на сопку заранее. Знал, где ночует чужая артель. Кто-то рассказывал ему про дорогу, и рассказывал давно.

— Фомин! — крикнул я в дверь. — На ночь двойной пост у жилья путейцев и у машины. Крылов, обойди двор до темноты.

— Есть.

Крылов ушёл. Петров так и сидел с кружкой. В нагрудном кармане у меня, рядом с письмом Ерёмина, шестой день лежала записка от Сакаи, и одну строку из неё я помнил, не доставая: «Расплатиться можно и не деньгами». Чем мог расплатиться поручик, которого прислали на дорогу готовить проходы, если не деньгами?

* * *

Чемодан прежнего хозяина переезжал за мной с места на место с первого дня — жёлтый, кожаный, с медными уголками и ремнём через крышку, — и я ни разу его не открыл. Пока я ждал больницы, он был чужой, а после Ерёмина стало некогда. Теперь он стоял на табурете в комнате, которую Борис Иванович отвёл мне при ремонтном дворе за складом. Двор был обнесён глинобитной стеной с воротами на восток: у северной стенки навес, у южной мастерская, а моё окно выходило во двор. Лампа коптила, голова к ночи опять разболелась, а за стеной Фомин расставлял двойные посты и называл, кому где стоять, вполголоса, насколько умел. Снимок с мостом лежал на столе обратной стороной кверху, с карандашным «Срок по долгу прежний». А прежний срок, двадцать пятое, был послезавтра.

Ключ нашёлся в полевой сумке: маленький, медный, он с первого дня болтался там на шнурке без всякого дела. Замок щёлкнул туго. Сверху лежало бельё, сложенное стопкой, под ним халат с кистями, флакон одеколона, выдохшегося до аптечного запаха, и колода карт, затёртая до мягкости. Колоду я отложил на дальний край стола. На дне, под бельём, нашлась записная книжка в клеёнчатом переплёте, тонкая, с карандашом в корешке, и я сел с ней к лампе.

Страницы были расчерчены по линейке на столбики, как ведомость. Слева даты по-здешнему, в середине суммы, а справа против каждой строки одно и то же слово, выведенное тем же размашистым почерком с завитками, что и на расписке: «график». Деньги шли в одну сторону, графики в другую. Тридцать лет графики висели у меня на стенке в вагоне под стеклом, и никакую другую бумагу на дороге я не знал лучше. В графике рабочего поезда сказано, где и в какой час будет стоять артель и куда она пойдёт ночевать.

Привычка у меня с той жизни: чужой журнал дочитывать до последнего листа, самое скверное там и пишут. Столбики кончались на середине страницы, дальше шли чистые листы. На последнем, отдельно от всего, стояла одна строка, написанная не цифрами, а словами, тем же почерком, только мельче и с нажимом:

«Отдал С. график рабочего поезда на июнь».

Книжку я держал двумя пальцами за край, как в той жизни держал акт о крушении, подписанный задним числом: подальше от себя, чтобы не прилипло. Клеёнка на переплёте была липкая от чужих рук. Сжечь её в лампе можно было за минуту, и с минуту я об этом думал всерьёз, а потом не стал. Кроме этих столбиков, у меня не было ничего о том, что и когда продал поручик, а сгоревшая книжка не перестаёт быть правдой, она только перестаёт быть у тебя в руках. Я запер её обратно в чемодан, под бельё, а медный ключик на шнурке надел на шею.

В ставню стукнуло камешком, коротко, два раза. Я прикрутил лампу и открыл. Под окном, в темноте двора, стоял мальчишка-водонос, на этот раз без коромысла, и тянул ко мне сложенный листок на всю длину руки, готовый отдёрнуть её вместе с листком. Я взял. Мальчишка присел и пропал за подводами, и никто во дворе его не окликнул. Я снова выкрутил фитиль и загородил свет спиной от окна.

Почерк был тот же, аккуратный, по прописям: «Сегодня после полуночи мой человек будет ждать Вас на постоялом дворе у деревни, к востоку от Вас. Он отдаст Ваши бумаги и примет то, о чём мы условились. Тропа начинается за складом, у старых шпал. Ваш С.».

О чём условились, мне никто не докладывал, но последняя строка в книжке подсказывала, какой бумаги здесь ждут от поручика. Человек, значит. Не сам. Курьеру платят за то, чтобы носил, и за тридцать лет я не встречал нанятого человека, который стоял бы за хозяйское добро дороже, чем ему за это заплачено. Графика я не взял никакого. Взял наган, проверил барабан и застегнул китель на все пуговицы, хотя ночь была душная.

Под навесом у северной стенки двора укладывались на ночь рабочие Лю Шэна. Ночевали они обычно в поле, у своих костров, но засветло Лю пришёл ко мне, и Павел свёл его длинную речь о росе, звёздах и здоровье работников к одной фразе: в поле ночью нехорошо, господин Лю просит пустить людей под крышу. Про соседнюю артель китайцам никто