Большой игрок 5 - Эрли Моури

— Тетенька, здесь же дети! То есть я — девочка!

Я занес мольберт, который нам вряд ли потребуется, и отправился в душ. Пока я понятия не имел, понравится ли выдуманная мной игра художнице, как и она не имела понятия, кто такой Рембрандт. В этом мире на слуху были иные имена великих художников, хотя другими были не все — некоторые странным образом пересекались с родным мне миром. Но в моей игре имена не имели никакого значения — я просто ляпнул первое, пришедшее на ум имя. И сейчас волновался лишь об одном: насколько мой замысел будет приятен баронессе, и как отзовется ее тело на мои шалости. Еще немного волновался о том, что время перевалило за два ночи, и нам остается не так много на сон.

Когда я вернулся, Анна курила возле открытого окна, не стесняясь являть прекрасный, обнаженный торс луне и случайным прохожим.

— Ирландец, мы будем рисовать? — спросила она, не поворачиваясь.

— Рисовать буду я. Ты будешь позировать, — отозвался я, небрежно скидывая сорочку.

— Боги! Ах, нет — хетайлы! Конечно, хетайлы! И, пожалуй, сама Ириэль… — Ольховская обернулась, подмигнув мне. — Как интересно! Неужели в тебе есть и такой талант, — она поспешила затушить сигарету. — Какую позу мне принять? И… Надеюсь ты не собираешься потом продать эту картину Лазарю Евсеевичу? Он очень дорого заплатил бы за изображение моего обнаженного тела, но я не хочу его так дразнить. Он и без того слишком горяч.

Анна рассмеялась, а я слегка приревновал, помня, что у нее с этим пучеглазым Лазарем — владельцем картинной галереи, куда она продавала свои картины, отношения возмутительно теплыве, почти как с Тихомировым.

— Поза такая… — я взял ее за руку и подвел к кровати. — Садись туда дальше, закрой глаза и расслабься, — я помог ей занять удобную для меня позу и взял одну из выбранных кистей, новых, с широким пучком.

— Аппельсин… — поглядывая на мои приготовления, произнесла баронесса.

— Закрой глаза… Впрочем, я сам закрою их тебе. Вот это подойдет, — я взял черный шелковый шарф, висевший на спинке стула. Забравшись на кровать, превратил его в повязку, легшую на глаза художницы.

Наверное, она могла отчасти видеть происходящее, поскольку ткань шарфа была тонкой, но это не имело значения. Взяв кисточку с тонким кончиком, но при этом достаточно широкую в основании, я начал обозначать первые штрихи своего шедевра — прикоснулся нежными волосками кисти к соску баронессы, очертил его контуры. Иногда Ольховская содрогалась от моих прикосновений и шумно втягивала воздух ртом, сквозь сомкнутые зубки.

— Язык… — произнесла она, выдохнув. — Кошачий язык! Я угадала?

— В смысле? Вообще-то здесь нет кошки, если не считать… — вот не хотелось мне сейчас использовать прозвище Анны, данное ей приятелями Малевича, хотя оно очень ей подходило.

— Я говорю про кисть. Она называется кошачий язык. И я угадала, какой кистью ты меня рисуешь! Мне нравится твоя игра, Аппельсин! Продолжай! — потребовала она, явно заводясь.

И я продолжил рисовать ее этой кистью, видя, как от мягких прикосновений на руках баронессы появляется гусиная кожа и встают дыбом тонкие, едва заметные волоски. По ним я тоже прошелся кистью, затем очертил ее груди. «Кошачий язычок» коснулся подбородка Анны, и она замотала головой:

— Не надо так, ирландец!

Мне стало смешно. Издеваться над ее чувствительным телом и делать ему приятно доставляло удовольствие. Еще большее удовольствие было смотреть на Аню, совершенно обнаженную, если не считать повязки на глазах — она придавала этой игре особую прелесть. Кисточка опустилась к животу баронессы, поползла по лобку и прошлась по промежности, добираясь до начала ягодиц. Задела подстриженные волоски у ее лона — пани Ольховская завозилась в нетерпении. Мягким прикосновением руки я повалил ее на постель и заставил раздвинуть ноги, так что раскрылся ее стыдливый бутон.

Теперь пришла пора рисовать его. Как там сказала художница: кошкин язычок? Отлично! Сейчас от там лизнет! Тонкие волоски кисти медленно поползли по краю розовых губок. След кисти оказался неровный, иногда проникающий глубже, чтобы собрать больше влаги. Пани Ольховская затрепетала.

— Рембрандт! — прошептала она, облизывая другие губы, те, что пока были сухими и ловили воздух.

— Я рисую, я тебя рисую… — вспомнились слова из какой-то песни.

Я помог себе пальцами, раскрывая ее лоно, охаживая кончиком кисточки вход в него. Баронесса сладостно застонала, задергала ножками, а когда я начал рисовать ее небольшой, мокренький клитор, Аня едва не заорала.

— Аппельсин, сладкий! Хочу твоего языка! — баронесса схватила меня за плечо. Схватила больно, вонзая ноготки — это она делала не первый раз, уж не зря ее называли Кошкой.

Пришлось ее милости угодить. Кисть выпала из моих рук, пальцы сдернули трусы, высвобождая мое отвердевшее нетерпение. И отчего я не стянул их с себя раньше? Став на четвереньки, я дотянулся ртом до ее лона. Кончиком языка коснулся ее клитора и подразнил его. Ольховская прижала мою голову к себя, сдавила ее бедрами и затряслась в оргазме.

— Люблю тебя, Аппельсин! Очень люблю! — запричитала она.

Я навалился на нее. Вошел сразу глубоко, потому как не мог больше терпеть. Ощутил членом, как дергается от сладости ее лоно, принимая меня, сжимая со всей страстью и жаждая моих соков. Мы слились в поцелуе, в то время, как я весь, сгорая от нетерпения, снова и снова вонзал в нее своего бойца. Она снова закричала, забилась подо мной.

Прошло, наверное, с полчаса, когда от слишком пламенного творчества мы выбились из сил. Простыня сжалась гармошкой, покрывало, подушки — слетели на пол. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Прохладные дуновения ночи покачивали штору и ласкали наши голые тела. Гладя волосы Ольховской, я окончательно утвердился, что возьму