Большой игрок 5 - Эрли Моури
— Ап… пельсин… — произнесла мне в щеку Ольховская, — то, что я сказала, ты не принимай всерьез.
— А что ты сказала? — не понял я ее.
— Просто мне было очень хорошо и вырвалось… — пояснила баронесса при этом лично для меня ничего не поясняя.
— Ань, что ты сказала? — я повернулся к ней. — Признавайся!
— Ничего. Раз не помнишь, то это неважно. Давай спать. Уже, наверное, три или больше, — она попыталась отвернуться.
— Ты сказала… — я тут же вспомнил: — Сказала, что любишь меня. И добавила очень! Да, я это помню.
— Рублев, это просто вырвалось на эмоциях. Пожалуйста, не надо цепляться за эти слова! — она все еще пыталась отвернуться. — Они ничего не значат.
— Ань! Ну-ка посмотри на меня! Что плохого в этих словах? Я говорил тебе их несколько раз. И мне очень приятно, что ты произнесла их тоже. На эмоциях или еще как-то — это неважно. Важно то, что они в тебе живут и вырываются наружу, — я прижал ее к постели и поцеловал в губы.
— Пусти, мне надо в ванную, — она попыталась вырваться.
— Сейчас пойдем вместе. Я только хочу понять, почему ты так себя ведешь, — второй поцелуй не вышел — она вырвалась.
— Я уже это объясняла. Мне этого «люблю» хватает в театре. От Тихомирова, Кулябина, Хорошевского. А с тобой мы просто дрыгаемся. Все, пусти меня, — она слезла с кровати, наклонилась в поисках своего халата. — И давай так: я не буду заглядывать в твою душу, а ты не лезь в мою! Я это очень не люблю.
— Ань… Неужели все так плохо? Я тебе безразличен? И вообще, что на тебя сейчас нашло? — я тоже вскочил с кровати.
— Курва мачь! — неожиданно резко выругалась она. — Ты опять за свое! Нет, не безразличен! Совсем не безразличен! Но тебя это не касается! И вообще, меня злит, что ты со всеми дрыгаешься! Застрелить тебя хочется! С этой девочкой-кровопийцей целуешься при мне. Я молчу! Я терплю!
— Ань, Лариса!.. — я хотел возразить, но Ольховская оборвала меня на полуслове.
— Я не дура и все понимаю! Понимаю, что ей просто хочется меня позлить, но ты… Ты же не хочешь. Или тоже хочешь? Ты негодяй, Аппельсин! — на ее глаза навернулись слезы, она поджала губы и процедила. — Прости… Это тоже вырвалось. И вообще, с кем ты там — не мое дело. Целуйся с ней — чего мне быть против. Мы просто друзья, и так вышло, что спим вместе. Ты мне очень нравишься, если для тебя это так важно. Вот дружим и все, ты главное в душу ко мне не лезь! Она только моя и не принадлежит никому!
— Ань! — я хотел остановит ее, но она оттолкнула и пошла в ванную.
Как же тяжело с ней! Не всегда. Но в те моменты, когда вопрос начинает затрагивать наши отношения, у Ольховской словно что-то переворачивается в голове. Может, этого вопроса не надо касаться? Любит — не любит — нахрен все эти ромашки. Как она сказала: «Мы просто друзья, и так вышло, что еще и трахаемся»? Ну и ладно. Я поправил простыню, поднял с пола подушки. В сторону все разговоры — Рембрандт хочет спать.
Уснул я нескоро. Дождался Ольховскую. Она легла на краешек постели, явно не настроенная на продолжение разговор и какие-либо беседы вообще. Как же глупо все вышло! И на пустом месте! Нам было так хорошо вдвоем, мы вознеслись на вершину блаженства и обожания друг друга, и вот со всей этой божественной высоты рухнули в самый низ, когда осталось лишь одно желание: отвернуться от друг друга и думать о чем-то своем. Может, для Ольховской такое нормально, но я не привык к таким эмоциональным перепадам. Вот Настя она точно не такая, как Ольховская. Я бы сказал, что они полностью противоположны друг другу. Самгина для меня вся насквозь понятная, она предсказуемая, и в ее голове живет вполне нормальная логика. Порой кажется, что Настя еще более логична, чем я.
Мне снова вспомнились ее слова. Как она там сказала насчет Ольховской? Что-то вроде: «Ты с ней не останешься. Сам того не захочешь. У твоей Анны с головой не все в порядке».
Ну это вопрос спорный. Ольховская точно не дура, просто у нее ум иной, он не рациональный, в нем перепады, волны, шторм. Аня бывает спокойной, но часто в ней преобладают эмоции, какие-то непонятные мне, потаенные чувства, с ними метания то в одну сторону, то в другую. Без сомнений, в основе ее метаний есть серьезные причины, и баронесса не желает их открывать. Ее слова, мол, не лезь ко мне в душу — она только моя и не принадлежит никому — они сразу о многом говорят.
Еще, помнится, Настя давила на то, будто Аня — полячка, с очень непонятным прошлым, в котором может быть такое, что я ужаснусь. Ужаснусь — это вряд ли, потому как у меня самого такое прошлое, что может свести с ума любого. А вот то, что меня очень напрягают ее отношения с Тихомировым и этим, плешивым Лазарем с художественной галереи, с которым она слишком любезна. А я, с того момента, как переселился в тело Рублева стал слишком чувствительным к таким вопросам и не в меру ревнив. Ведь не был таким раньше! Я оставался спокоен как удав, даже когда Ольга пошла на вечеринку со своим бывшим парнем. Это все чертово наследие суицидника Рублева!
Мне захотелось сейчас видеть тетю Полю. Только с ней мне было легко и во всех отношениях приятно. Но увы, боги устроили так, что мы может