Большой игрок 5 - Эрли Моури

— Ань, ну прости! Я не думал, что ты все это слышала. Заметь, я все же выбрал не Ириэль, а тебя! Тебя, Ань! — я подскочил к ней, взял ее руку, заставил поставить на стол чашку с кофе. — Даже если говорить лишь о том, что мы друзья, я не хочу, чтобы ты из-за моих бляд*ких устремлений лишилась возможности побывать там, во владениях дочери богини!

— Представь, я это переживу. Останусь здесь ради твоих, как ты очень правильно сказал, блядских метаний. Да, мне очень хотелось, но куда больше мне не хочется быть тебе обузой. Мы же друзья, а друзья не должны быть друг другу в тягость — иначе какая это дружба. Еще меньше я хочу, чтобы мое присутствие стало для тебя «трудным решением». Мой принцип: никому и никогда себя не навязывать. Когда я чувствую, что в отношениях со мной что-то не так, я сразу отхожу в сторону, — говоря это, Анна нервничала — рука ее потянулась к пачке сигарет.

— Не надо сейчас курить! — остановил я ее. — Пожалуйста. После завтрака покуришь, если так не терпится!

— Заметь, твоя Самгина попросила меня не лезть в ее отношения с тобой — и я ей сразу уступила, — продолжила Ольховская. — Я ей слова не сказала против. Хотя могла выдрать ее рыжие волосы и сказать, что застрелю, если она посмеет иметь виды на тебя. Если это для тебя важно, то… — Ольховская притянула меня за ворот сорочки и к моей неожиданности поцеловала в лоб со словами: — За вчерашнее я тебя прощаю. Вот, прощаю, — она поцеловала меня в лоб еще раз и твердо сказала: — Этот вопрос закрыт.

— Ань, пожалуйста! Я хочу видеть тебя там! — попытался я уговорить ее, ощущая стыд за свое малодушие, за то, что похоть во мне стала выше интересов моей подруги, которая так много сделала для меня. И стыдно за Весера. Ведь с ним мы затеяли тайком эту несправедливость по отношению к Анне. Получается, она тогда не зря спросила, мол, не заговор ли мы творим за ее спиной.

— Я уже сказала, что на юбилее меня не будет, — Анна покачала головой, решительно, так, что ее льняные волосы разлетелись в разные стороны. — Так легче и тебе, и мне. Для меня неприемлема сама мысль, что я буду тебе там чем-то мешать. Не надо меня уговаривать! Я остаюсь здесь. Тем более я уже сложила планы на выходные.

— Ань… — я погладил ее щеку. — Скажи, что между нами все по-прежнему.

— Нет, — она покачала головой. — Не по-прежнему. Между нами все иначе. И всегда будет иначе. Я не люблю, когда один день похож на другой. Не пытайся меня вогнать в тоску. Сядь, я тебе сейчас налью новый кофе. Он же лучше прежнего, пролитого, правда?

По пути к Савойскому театру я так и не стал предлагать Ольховской заехать куда-нибудь на завтрак. Хотя хотелось накормить ее нормальной едой и пожрать самому, я рассудил, что если заговорю о, так сказать, повторном завтраке, то это может Аню обидеть — сочтет, что не уважаю ее старания у плиты. Почти всю дорогу к театру мы молчали, если не считать краткого обсуждения планов на вечер — в сегодняшней программе у нас значилось сожжение храма какого-то божественного хмыря Астерия. Кстати, очень похоже, что это именно тот Астерий, который был в прошлом наставником Весериуса. Пока я не понимаю, какая здесь связь, и почему молельное заведение ордена Эргонта имеет такое название. Ведь Весериус явно не сторонник черного братства. Такого не может быть в принципе, потому как Весер предан Ириэль.

Гоня по Рижскому проспекту хищно рычавший «Калифф Калс», я все думал, какие же странности у Ани в голове. Если она слышала мой разговор с Весериусом и эту фразу насчет Ириэль, то почему не проявила обиду сразу? Ведь мы без задержки пошли в спальню, и она, как ни в чем не бывало, была нежна со мной. Причем нежна по-настоящему, без наигранности. Трахалась как сумасшедшая, а потом, оп-ля: «Не хочу быть тебе обузой!»

Еще меня тихонько бесило, что с Тихомировым Аня более откровенна, чем со мной. Может, мне так казалось, и я строю слишком много домыслов насчет их отношений, но та сцена в театре, когда я появился призраком и устроил меленький пожар, кое о чем говорила. С другой стороны, Ольховская знает Стаса не один год, а меня всего-то неполный месяц. Ведь я просто ворвался в ее жизнь, и я не вправе требовать от нее открытости и полного понимания. Ладно, надо мне поменьше париться этим вопросом и вообще всем, связанным с Ольховской. Хочет дружить и попутно спать вместе — да не вопрос. Я очень люблю отношения без обязательств. Только пусть не злится, что я с кем-то там еще. Потому как это нормально: я в творческом поиске — ищу свою женщину. Если не на всю жизнь, то хотя бы на обозримую перспективу.

Когда мы подъехали к театру, случилось кое-что неожиданное. Прежде, чем выйти из домкана, Ольховская вдруг сказала:

— Аппельсин, хватит делать обиженный вид. Это я должна обижаться, а у нас почему-то все наоборот. Поцелуй меня, и на этом расстанемся до вечера.

Надо же — поцелуй! Маятник качнулся в другую сторону?

Без слов, повернувшись вполоборота, я потянулся к ней. Обнял, прижал к себе так, что ее ягодицы оторвались от сидения, поцеловал в губы.

— Рембрандт, — шепнула она, потом полезла в сумочку и достала носовой платок. — Подожди, на тебе моя помада. А то Самгина увидит.

Хотелось спросить: «Эта подковырка обязательна?» но я снова промолчал. Она усмехнулась, открыла дверь и вышла из «Калса».

— Заедешь в семь. У меня сегодня опять много работы, — сказала она. — Даже твоим «АпПельсином» некогда заняться. Если будешь в районе Павелецкой, загляни в мою квартиру, посмотри, чем занимается Чайка. Меня она начинает беспокоить. Не за квартиру переживаю, а за консьержа и соседей.

— Хорошо, до семи, — ответил я и, провожая ее взглядом, увидел Тихомирова, стоявшего на