Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Бинт присох к коже. Под бинтом виднелась кровь, бурая, засохшая. По краям повязки кожа покраснела и припухла.

Зорина присела рядом и молча стала размачивать бинт кипячёной водой из своей фляги. Снимала медленно, по краю. Старшина не дёрнулся ни разу.

Борозда длиной с ладонь, неглубокая. Края воспалились. Ещё сутки в такой жаре, в поту, под грязным рукавом — могло и нагноиться. А там как повезёт.

— Когда? — спросила она.

— Вчера под утро. У Карасей.

— Почему не пришли к санинструктору?

— Некогда было.

— А теперь есть когда?

Старшина смутился:

— Виноват.

Зорина достала из сумки флакон, смочила марлю и обработала кожу вокруг раны. Старшина втянул воздух сквозь зубы, но рукой не дёрнул.

— Слушайте меня, старшина, — сказала она низко и негромко. — Я ещё в больнице таких царапин насмотрелась. Сначала «ерунда», а потом лихорадка и хирург. Вы мне нужны с двумя руками. И роте своей вы нужны с двумя руками. Ещё раз спрячете, я с вас гимнастёрку сниму прилюдно. Целиком. И при всей роте осмотрю. Вы меня поняли?

Сержант со щекой отвернулся. Плечи у него подозрительно вздрогнули.

— Понял, товарищ военфельдшер, — кивнул Климов. — Правильно ругаете.

Зорина подняла на него глаза. Ругать она умела и ругала часто. Ей обычно отвечали обидой, руганью или молчанием. «Правильно ругаете» ей не отвечал никто.

— Это что, старшина, вы шутите?

— Нет. Правильно ругаете. Я бы своих так же.

Она перевязала руку заново, чисто и аккуратно, и закрепила бинт булавкой.

— Завтра утром ко мне. Где бы я ни была.

— Есть.

Зорина поднялась. Сзади, за её плечом, кто-то кашлянул.

Она обернулась. Перед ней стоял высоченный боец, красивый, как с плаката. Умытый, хотя всю ночь шёл по лесу. Каска под мышкой, волосы приглажены ладонью.

— Товарищ военфельдшер, — сказал он проникновенно. — Разрешите обратиться. У меня тоже рана.

— Где?

— На сердце, товарищ военфельдшер. Как вас увидел. Сквозная.

Неподалёку под сосной лежал жилистый ефрейтор с ручным пулемётом. Глаза он закрыл, но Зорина могла поклясться, что ефрейтор не спит.

— Фамилия? — спросила она.

— Кулагин. Виктор. Двадцать один год, не женат, характер золотой.

— Сердце, Кулагин, не по моей части, — сказала Зорина. — Это к политруку.

— А если я к вам по ногам? Ноги у меня стёртые.

— Покажите.

Кулагин растерялся. Ноги, видимо, стёрты не были. Он помялся, стащил один сапог и размотал портянку. Кожа на пятке была целая.

— Красавица, — сказал ефрейтор, не открывая глаз. — Ты портянки сначала постирай. А то товарищ военфельдшер в обморок упадёт. И ни тебе ухаживаний, ни мне второго номера.

Вокруг захохотали. Кулагин покраснел до корней приглаженных волос, но не отступил.

— Это Жук, товарищ военфельдшер, — сказал он с достоинством. — Он мне завидует. У него с женщинами не выходит. Только с пулемётом.

— С пулемётом надёжней, — гоготнул Жук.

Зорина, сама того не желая, улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбнулась и тут же рассердилась на себя за это.

— Обувайтесь, Кулагин. Нога цела. Сердце оставьте политруку. Свободны.

Она развернулась и пошла дальше вдоль лежащих. Шла и чувствовала спиной, что Кулагин смотрит ей вслед. И что ефрейтор с пулемётом тоже смотрит. Только на Кулагина.

У ротной повозки её ждал Буров. Он сидел на передке и держал вожжи.

— Как он? — спросил Буров, кивнув на старшину.

— Жить будет. Если не дурак.

Буров подумал.

— Он, Анна Сергеевна, не дурак. Он упрямый. Это другое.

Зорина посмотрела назад, под сосну. Старшина уже стоял и что-то объяснял лейтенанту, показывая перевязанной рукой на юг, туда, где за лесом должна была быть река.

С запада, низко над соснами, донёсся гул моторов. Много. Ровный, тяжёлый, нарастающий.

Старшина задрал голову и крикнул что-то на всю опушку. Рота разом бросилась в лес.

— Воздух!

Климов упал под корни сосны. Рядом, ломая папоротник, валились другие. Гул накрыл опушку, тяжёлый и ровный, с веток посыпалась хвоя.

Самолёты прошли низко, тройками. Двухмоторные, серые снизу, с чёрными крестами на крыльях. Климов насчитал девять. По опушке немцы не ударили. Ушли на юг, к реке.

Через минуту за лесом загрохотало. Земля под животом вздрагивала раз за разом, долго и ровно. Потом стихло. Над лесом поднялся серый столб дыма и повис в безветрии.

— Переправу бомбят, — сказал Громов. Поднялся, отряхнул колени, поправил ворот. — Могут вернуться. Рота, шаг прибавить. Надо успеть на тот берег.

Немцы ушли. Надолго ли — Климов проверять не собирался.

К реке вышли примерно через час. Деревянный мост на сваях, метров шестьдесят, стоял целый. Бомбы легли на подъезд с этой стороны. Дорогу перед мостом перепахало воронками. В кювете лежали перевёрнутые повозки, рядом в постромках бились две лошади. Третья уже не билась. Горела полуторка, и над ней дрожал горячий воздух.

Гнедая у Бурова встала и захрапела. Буров снял пилотку и прикрыл лошади глаза. Сказал что-то в ухо. Лошадь постояла, переступила и пошла. Буров вёл её мимо воронок и пилотку не убирал.

Бойцы перебежали мост повзводно. Следом провели повозки и перекатили мотоцикл. Настил гудел под ногами. Внизу текла Волма, неширокая, бурая, с медленными водоворотами у свай. Под последним пролётом, по пояс в воде, возились сапёры. Крепили к сваям ящики, тянули провод на берег.

Провод уходил в кусты. Там на патронном ящике сидел худой лейтенант с сапёрными эмблемами и курил. Перед ним стояла подрывная машинка.

— Ваши ещё есть? — спросил он Громова.

— Из нашего батальона — последние. За нами ещё арьергард восемьдесят пятого полка.

— Их дождёмся. Потом уже немцы. — Сапёр посмотрел на мост, потом на машинку. — Редин. Если что, я тут. До последнего.

— До последнего чего? — встрял Кулагин.

— Танка, — объяснил Редин и затянулся.

* * *

Позицию роте дали на правом фланге полка. Пологий склон над рекой, правее моста, у воды ивняк. За склоном поле, за полем деревня. Реку видно километра на два: вверх до изгиба, вниз до плёса с песчаной отмелью.

Климов прошёл по склону и посмотрел на реку. Потом на отмель. Потом снова на мост.

— Товарищ лейтенант. Второй взвод бы ниже. К ивняку у отмели.

— Почему?

— Мост будут