Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Громов отправил Чижова к Рябухину с приказом: держать отмель до темноты. Чижов, низко пригибаясь и петляя, побежал через луг. Немцы с того берега заметили его на середине. Мина легла совсем рядом. Чижов кувыркнулся, сел, попробовал встать и снова сел.

Ближе всех оказался Климов. Пополз к нему по лугу, вжимаясь в траву. Над головой с того берега дважды прошла очередь.

Чижов сидел и держался за бедро. Между пальцами текло тёмное.

— Ложись, — сказал Климов и повалил его на бок.

Кровь шла непрерывно и быстро пропитывала штанину. Климов прижал рану перевязочным пакетом. Не помогало. Тогда он стянул с Чижова ремень и затянул выше раны. Кровь перестала сочиться сквозь повязку. Климов достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и клочок бумаги. Записал время, сунул бумажку под ремень.

— Это зачем? — Чижов смотрел на него круглыми глазами.

— Чтобы врач знал, когда затянули.

— Товарищ старшина, а приказ? Рябухину?

— Передам.

— Вы не так передадите. — Чижов вдруг вытянул шею, и из него полез сухой, ровный голос ротного: — «Рябухину. Держать отмель до темноты. Без суеты». Вот так надо.

— Учту, — сказал Климов. — Лежи тихо. Сейчас вытащу.

Климов волоком дотащил Чижова до окопа, за воротник гимнастёрки. Чижов всю дорогу ругался. Голосом ротного, но такими словами, которых от ротного никогда не слышали.

В окопе Рыжов сидел на дне и держался за плечо. Рукав набух кровью — мина ударила в бруствер.

— Кашу так и не доел, — пожаловался он.

Мохов занялся ранеными. Климов доложил Громову, что Чижов не дошёл. Второго связного ротный отправил по оврагу. Тем же оврагом подогнал повозку Буров. Чижова уложили на солому. Рыжов залез сам, держа руку на весу.

— Дядя Федя, гони, — поторопил Чижов голосом ротного.

— Гнать будешь у себя на свадьбе, капитан херов, — ответил Буров и тронул вожжи.

* * *

Повозку Буров вёл оврагом, не торопясь. Бледный Чижов лежал на соломе и говорил не переставая. Про то, как бежал. Про мину. Про то, как старшина тащил его за шиворот. Рыжов сидел на краю, держался здоровой рукой за борт и молчал. На кочках ругался.

— Ты, Сеня, помолчи, — посоветовал Буров. — Кровь гоняешь.

— Не могу я молчать, дядя Федя. Меня ж первый раз.

— Ну, говори тогда. Только тише.

Буров слушал вполуха. Думал про Кольку.

Сосновка и Выселки стоят через речку. Колька мальцом бегал за Буровым в ночь, коней пасти. Потом вырос, ушёл в армию, остался на сверхсрочную. Домой приезжал редко. А три года назад не приехал совсем. Тогда, когда приехать было надо. Буров про это помнил и вслух не говорил. Не его дело.

После того Колька и засох. С людьми через губу, язык как бритва. В роте его боялись и не любили, и Колька, похоже, сам того хотел.

А теперь другой. Тихий, говорит мало, делает много. Людей не дёргает. Чижова вон из-под мин вытащил. Прежний тоже вытащил бы, трусом Колька никогда не ходил. Только потом обложил бы: зачем по лугу дураком бегал.

И письма. Мамкины письма Колька раньше держал на дне мешка, под котелком. Буров сам видел, как прятал. А теперь носит в нагрудном кармане. У сердца.

Смерть рядом прошла, рассудил Буров. Засыпало его в воронке по макушку. Полежал в земле — и встал другим. Бывает. У них в Выселках деда Митрофана молнией в поле положило — так дед завязал и потом сорок лет в рот ни капли.

Медпункт стоял в сарае на краю деревни. Зорина вышла навстречу, вытирая руки. Глянула на Рыжова, кивнула санитару. Наклонилась над Чижовым и сразу нашла бумажку под ремнём.

— Это кто писал?

— Старшина, — гордо сказал Чижов. — Он меня с луга тащил.

Зорина повертела бумажку, посмотрела время. Подняла глаза на Бурова.

— Он с рукой ко мне прийти должен. Завтра утром. Напомните ему.

— Если немцы раньше не придут, Анна Сергеевна.

— Всё равно передайте: жду.

— Передам, — сказал Буров.

Придёт Колька, когда немцы кончатся, подумал он, разворачивая лошадь. А немцы, похоже, кончаться не собирались.

* * *

Около пяти прилетели пикировщики. Шесть машин, крылья изломаны книзу, из-под брюха торчат колёса в обтекателях.

— В щели! — закричал Климов.

Первый перевалился на крыло и отвесно пошёл вниз с воем. Вой рос, и рос, и не кончался. Бомба легла у разрушенного моста, подняв столб воды. Второй пошёл следом. Третий.

Гуревич стоял в окопе рядом с Климовым и стрелял. Бойцам выдали бронебойно-зажигательные патроны для стрельбы по самолётам. Политруку досталось двадцать. Он целился в пикировщик, выходящий из пике, и жал на спуск. Пикировщик уходил вверх невредимый. Гуревич передёргивал затвор и стрелял снова.

Климов смотрел не на самолёты. На Гуревича. Перед каждым выстрелом политрук зажмуривался и дёргал спуск всей кистью. Ствол прыгал вниз и вбок. Пули уходили в божий свет.

Пикировщики отбомбились и ушли. На склоне дымились две воронки, кого-то несли к оврагу на плащ-палатке.

Гуревич опустил винтовку и снял очки. Протёр их подолом гимнастёрки.

— Ни одного, — спокойно оценил он свою стрельбу. — Двадцать патронов, а все ушли.

— Вечером поговорим, — ответил Климов.

* * *

Смеркалось. Гуревич сидел на дне окопа и чистил винтовку. Чистил тщательно, по всем правилам, как написано в наставлении.

Климов присел рядом.

— Товарищ политрук, вы, когда стреляете, глаза закрываете.

Гуревич поднял голову.

— Заметно?

— Мне — да. Немцу тоже. По результату.

Гуревич засмеялся, тихо, без обиды.

— Я учитель литературы, старшина. В школе у нас был тир Осоавиахима. Я там журнал заполнял. Стреляли дети.

— Дайте винтовку.

Климов проверил, что винтовка не заряжена, и вынул из кармана стреляную гильзу. Поставил её на ствол, у мушки, донцем вниз. Гильза встала ровно.

— Целитесь. Вон в ту берёзу. Жмёте на спуск медленно, пока не щёлкнет. Гильза должна устоять.

Гуревич прицелился. Щелчок. Гильза свалилась в окоп.

Климов поднял её и поставил снова. Щелчок. Свалилась.

На пятый раз Гуревич опустил винтовку.

— У Пушкина Сильвио стрелял по мухам. Пулями в стену.

— Мух не надо. Пока гильза не устоит, патроны вам ни к чему. Каждый вечер. По полчаса.

— Каждый вечер, — повторил Гуревич. — Хорошо.

Политрук поставил гильзу сам. Прицелился. Щелчок. Гильза качнулась и устояла.

Гуревич смотрел на неё и не дышал.

— Случайно,