Капралъ - Геннадий Борчанинов

Григорий понял всё раньше, чем я успел додумать, повернулся ко мне.

— Ну, как писать будем, Вася? — тихо спросил он.

Я покосился на Ерёму. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня.

По артикулу мы должны были Захарку сдать, отправить через строй. Шесть раз, через тысячу человек. По совести же… Я смотрел на этого несчастного мальчишку, потерянного, заплаканного, и видел в нём того, кем мог бы стать я, попади я сюда не в тридцать шесть лет, а в шестнадцать.

— Значит, так, — сказал я, приняв наконец решение. — Встретили Захара, когда он возвращался в полк. Ясно всем? Вопросы, возражения?

Вот и лжесвидетельство упало в копилку моих проступков.

— Да ясно, как неясно-то… — пробасил Трифон и протянул мальчику фляжку. — На, малой, для сугреву хоть выпей.

— А я думал, у тебя устав вместо головы, господин капрал, — хмыкнул Ерёма. — Главное, чтобы сам не сболтнул ничего. Смотри у меня!

Он погрозил Захарке кулаком, и тот сжался весь, втянул бритую голову в плечи.

— Отставить! — рыкнул я. — Захар, ты меня понял, нет? Нашли тебя мы четверо. Ты возвращался в полк, ясно?

— Так точно, господин кап-прал… Ясно, — проблеял он.

— Всё, идём. А то нас потеряли уже, — сказал я.

Вышли с мызы, предъявили беглеца. По всей цепи прокатился вздох облегчения вперемешку с матерной руганью в адрес Захарки.

Ротный сам подошёл к нам навстречу, окинул мальчишку долгим презрительным взглядом.

— Ваше благородие! — поспешил я, пока Далевский не приказал чего-нибудь лишнего. — Вышел сам, с повинной, навстречу нам шёл! Сдаваться в полк!

Капитан посмотрел на меня. Не поверил, скривил лицо.

— Так это? — спросил у Захарки.

Григория, Трифона и Ерёму не спрашивал, за них всех ответил я.

Беглец шмыгнул застывшим носом и кивнул.

— Поручик, стройте роту, собирайте всех, — приказал капитан. — Возвращаемся.

Под взглядами сотни злых, голодных и замёрзших людей Захарка робел, практически прятался за мою спину. Попрекать не велено, конечно, да только пойди это объясни каждому, кто искал его на морозе, топая по целине.

А ещё рота будет видеть, что можно сбежать, и ничего за это не будет. Пожурят и отпустят. Так что побегут с удвоенной силой, лишь бы не тянуть солдатскую лямку. Может, стоило бы и выпороть Захарку в назидание остальным, да только таких, как он, порют розгами по мягкому месту, а не шпицрутенами по хребту.

Построились колоннами, повзводно, Захарка занял своё место в строю, пошли обратно к городу.

— Ну ты, Захарка, учудил… — тихо сказал Сенька.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Не хватало ещё слушать эти упрёки и подколки. Лично у меня не было никакого желания, у Захарки, думаю, тоже.

Обратно добрались быстрее, благо, шли по утоптанной дороге, не по целине, торопились поскорее к тёплым избам и долгожданному обеду.

Побег Захарке простили. А вот утерю казённой треуголки, порчу имущества и нерадение в службе — нет. К тому же мальчишка обморозил ноги, пока шатался туда-сюда по округе, и к строевой службе, как сказал Карл Францевич, пока не годился.

Само собой, о происшествии быстро узнал весь полк, до последнего нестроевого. Долго судачили и пересказывали слухи, но в целом среди солдат мнение совпадало — правильно, что повинился и вернулся, не то всё равно поймали бы и запороли до смерти. Это значило, что наша ложь пока работает.

— Правильно, что мальчишку пожалели, — сказал мне Иваныч, когда я заглянул к нему в цейхгауз попить чаю и поболтать. — Хоть и дурак, а всё равно, живая душа…

Он не один был такой проницательный, Климов тоже всё понял.

— Гладко у тебя вышло, Вася, — сказал он на следующий день, разбирая ротные бумаги. — Даже слишком гладко. Сам вышел, повинился, аккурат когда вся рота подошла.

— Вы же сами подсказали, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Я тебе указ пересказал, — строго сказал фельдфебель. — А как ты его применил, уже дело твоё. Мне про то знать не надобно, да только среди офицеров тоже дураков нет.

Я бы с таким утверждением поспорил, но решил, что в этот раз лучше промолчать.

Капитан Далевский вызвал меня к себе дня через два, под самый вечер, когда рота уже отужинала. Он сидел без парика, в одном камзоле с белыми нарукавниками и переписывал набело какой-то документ. На одном краю стола стояла чернильница, на другом лежала стопка уже исписанных листов. Выглядел он скорее уставшим, чем грозным.

— Ваше благородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл, — доложился я.

— Заходи, капрал, — сказал он. — Твой рапорт я уже в полк отправил.

Он что-то старательно выводил на бумаге, но прочитать его почерк вверх тормашками я не мог. Просто стоял и ждал, когда он перейдёт к сути дела.

— Только вот смотри, капрал, — продолжил он, обмакивая перо в чернильницу. — Мыза, где беглеца нашли, от дороги в двух верстах стоит. Человек, который сдаваться идёт, в соломе не прячется. Он по дороге идёт, открыто. А вы с ним где встретились?

— Там и встретились, ваше благородие, — сказал я.

— Как он на той мызе оказался, ежели он, по твоим словам, обратно в полк шёл? — хмыкнул Далевский. — Заблудился, назад поворачивая?

— Заблудился, ваше благородие, — сказал я.

Далевский поднял на меня укоризненный взгляд.

— Капрал, если ещё раз надумаете мне соврать, придумайте, ради Бога, что-нибудь более правдоподобное, — ровным голосом сказал он. — Просто из уважения ко мне.

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Виноват, — согласился капитан. — Вот здесь подпиши. За себя и за бойцов своих, что с тобой были, свидетельство. Что рядовой Фомин добровольно явился. За бойцов крест поставь, они грамоты не знают, а ты знаешь, с тебя и спрос.

Я взял перо. Рука не дрожала, и я поставил три крестика, а под ними — размашистую красивую подпись, точно как в моём паспорте. Далевский уважительно хмыкнул, глядя на подпись, но ничего больше не сказал.

— Ваше благородие… А вы-то зачем это делаете? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил совершенную глупость.

— Затем, что дело уйдёт в полк. Спрашивать будут не с рекрута и