Капралъ - Геннадий Борчанинов

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха и подумал, что хуже было бы, если бы Далевский мне поверил. Вот и всё, никакого суда, никакого разоблачения. Просто человек, прекрасно знающий, что я лгу, подшил мою ложь к делу, потому что так удобнее для всех.

А вот поручик Ефимов столь проницательным не был, он просто чуял, что тут что-то не так, как животное. Пить стал он ещё больше прежнего, даже не посещая корчму, а просто посылая туда солдат, чтобы принесли ещё водки. В долг, разумеется.

После истории с побегом он вообще как с цепи сорвался, будто вся рота лично перед ним провинилась. И пусть он на разводах появлялся через раз, но если появлялся, то непременно искал, до чего докопаться, и обязательно находил.

— Гусев! Почему у тебя солдат расхристанный стоит? Почему ремень болтается⁈ — он подошёл на разводе к Тарасу и ткнул того кулаком в живот.

Ремень у него затянут был как надо, я сам проверял с утра. Но спорить с Ефимовым бесполезно, всё равно что спорить с погодой или диктором на радио.

— Виноват, ваше благородие, исправим, — отвечал я.

— Виноват он… Никакого порядка в роте нет, куда это годно… — ворчал похмельный офицер. — Это что за чучело стоит? Ба, да это же наш беглый! Как тебя там…

— Рядовой Фомин, ваше благородие, — выдавил Захар.

— Фомин… — прогудел поручик, подходя к нему вплотную. — Сам, значит, вернулся? С повинной?

Захарка стоял, чуть дыша, глядя прямо перед собой.

— Совесть проснулась, значит, совесть заела… — продолжал Ефимов. — В соломе нашёл, совесть-то?

— Никак нет, ваше благородие! — гаркнул Захарка.

— Никак нет… — передразнил Ефимов. — А отвечает складно. У тебя, Гусев, выучился?

— Так точно, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Устав унтер-офицеру велит рекрутов учить.

Ефимов посмотрел на меня долгим мутным взглядом, на глубине которого плескалась злоба. Он был как собака, которая чует кровь где-то рядом, но не может дотянуться и отыскать, и от того бесился. Отыгрывался на подчинённых, на самых молодых и беззащитных. Тарасу влепил зуботычину за грязные штиблеты, Власу — за то, что тот был выше его на голову. Стариков не трогал и даже побаивался, только зыркал исподлобья, а вот на рекрутах отрывался.

Подпоручик Клеркер, стоявший рядом, только морщился и молчал. Характер у него был тихий, не боевой, и угомонить старшего по званию он не умел. Однако под Гросс-Егерсдорфом он дрался вместе с ротой, пока Ефимов торчал где-то в обозе, и офицером он был несравненно лучшим, чем поручик.

А с Захаркой нужно было что-то делать.

К строевой службе он пока не годился, Карл Францевич, осмотрев его ноги, поцокал языком и сказал, что пальцы-то на месте останутся, но вот месяц-другой парню лучше бы в башмаках не ходить и строевой подготовкой не заниматься. Стало быть, из строя Захарка выпал. А солдат вне строя, ничем не занятый, это бомба с прикрученным фитилём, готовое бедствие.

Так что я решил сделать, как мне казалось, умно.

Позвал вечером Федота и Ерёму на разговор, на двор, подальше от лишних ушей. Пришли оба, не торопясь, вразвалочку, всем видом показывая, что идут не по приказу, а по собственной воле.

— Федот, Ерёма, — сказал я. — Есть дело. Захарка ваш, из вашей артели. Возьмитесь за него. Человека из него сделайте.

— Это как? — не понял Федот.

— Да как и остальных, — пожал я плечами. — Ты не первый год служишь, знаешь. Чтобы он до весны понял, как это, в солдатах служить.

Федот пожевал губами задумчиво и покачал головой.

— Не, не возьмусь, — сказал он.

— Это ещё почему? — не понял я.

— Мороки много, а толку не будет, — сказал он. — Захарка у тебя в любимчиках же. Мы его поучим, а ты опять заступаться придёшь, не так, мол, учите. И выйдет, что мы дураки, а ты добрый весь. Не первый год живём.

Я помолчал. Вот тут он угадал верно. Я вообще не собирался заводить себе никаких любимчиков, наоборот, хотел ко всем относиться одинаково, по справедливости, но в отношении Захара чувствовал некую ответственность. Раз уж взялся опекать — придётся опекать, покуда малец не оперится хоть немного. Иначе сломается. Даже зиму не переживёт.

— Не приду, — сказал я.

— Слово? — спросил Ерёма.

Лучше было бы слово не давать. Но я иногда бываю чересчур уверен в себе.

— Слово, — кивнул я. — А ты послушай меня, Ерёма. В рапорте про то, почему мальчишка сбежал, про тебя ни слова нет. Далевский не спрашивал, я не сказал.

Ерёма нахмурился.

— Попрекать теперь будешь? — хмыкнул он.

— Не буду. Ты меня хулил при всём капральстве, я тебя не сдал. Ты мальчишку бил, и я тебя опять не сдал, — сказал я. — Дважды не сдал, Ерёма. Мне надо, чтобы из него солдат вышел до весны. Вот теперь бери и делай.

Федот молча поглядывал то на меня, то на него.

— Ладно. Сделаю, — спокойно сказал Ерёма, и эта готовность мне не понравилась. — Только ты сам просил, не забывай.

Три дня всё шло хорошо. Захарка носил воду, колол дрова, топил печки, чистил котлы, бегал по мелким поручениям. Артель на него покрикивала, но без злобы, как на меня когда-то покрикивал Иваныч. Я даже успел порадоваться, что придумал верно.

А на четвёртый день Захарка вышел к утреннему осмотру с разбитой губой.

Утренний осмотр проводил я с дотошностью естествоиспытателя, так что скрыть не получилось, хотя Захарка старался. Я осматривал каждого, то и дело озвучивая замечания, которые многим казались придирками. Побриться, начистить обувь, подтянуть ремень и так далее, в точности, как это делал Иваныч.

— Фомин! Что с лицом? — спросил я, останавливаясь напротив.

— Упал, господин капрал, — глядя прямо перед собой, ответил солдат. — Ночью за водой ходил, на льду оскользнулся.

Ага, поверил.

Захарка врал мне в лицо ровно, спокойно, в точности, как я его учил. Неделю назад, в промёрзшей конюшне, и он