Капралъ - Геннадий Борчанинов

— На лёд, значится, — хмыкнул я.

— Так точно, — ответил он.

— Ну-ну, — буркнул я.

А что тут ещё скажешь. Я продолжил осмотр, потом приказал всем разойтись, а вот рядовому Фомину приказал остаться.

Когда двор опустел, я ещё долго молчал, подбирая нужные слова.

— Сильно бьют? — спросил я.

— Никак нет. Учат, — сказал Захар.

— Кто? — спросил я.

— Никто. Я упал просто, — неловко соврал он.

Вот и весь разговор.

В тот же день я пошёл к Иванычу.

Тот в цейхгаузе навёл образцовый порядок, какого там не видывали, наверное, испокон веков. Всё увязано, аккуратно сложено, всё по описи. Читал он медленно, буква за буквой, писал ещё хуже, но и торопиться ему было некуда, так что всё потихоньку переписал в толстую тетрадь.

— Возьми в помощники мальчонку, — сказал я. — Пока совсем не замордовали. Считать научишь.

Иваныч посмотрел на меня поверх кружки с чаем.

— Бьют, что ли? — спросил он.

— Упал, говорит, — пожал я плечами.

— Знаю я, как солдаты падают. Мордой на кулак, — хмыкнул он. — Приводи, возьму, коли толковый мальчонка.

Он помолчал, глядя на стеллажи.

— Только и ты, Вася, пойми. Ты его второй раз уже выручаешь. Сперва из-под палок, теперь из-под кулаков, — сказал старик. — А третий раз, может, и не будет рядом тебя. Может, он бы получил разок своё, да и жил дальше, как все?

— Может, — сказал я.

Иваныч вздохнул.

Артель эту новость встретила молча, и это молчание оказалось красноречивее любых слов. Один только Ерёма подошёл ко мне, глядя исподлобья.

— Ты сам просил, капрал, — сказал он. — А я тебе говорил.

Ответить мне было нечего. Слово я дал и слово нарушил, как и было предсказано.

По делу Гаврилюка суд прошёл в конце недели.

Сентенцию объявили на плацу, перед всем полком, полторы тысячи человек стояли на морозе, и от людей валил пар.

Зачитывал полковой аудитор, и читал долго, то и дело ёжась от зябкого ветра. Читал он, среди прочего, и мои писульки.

Не от моего имени, само собой. Ротные и батальонные табели, приход и расход, ведомости по обмундированию за такой-то период, недостача такая-то. Я стоял и слушал, как аудитор вслух зачитывает то, что я сводил долгими ночами при свете свечи.

Гаврилюка вывели двое, чуть позже.

— Бить батогами, нещадно, — закончил аудитор.

Профос вместе с двумя солдатами разложили осужденного на утоптанном снегу, один сел на ноги, другой придержал плечи. Профос пока выбирал прутья, толстые, свежеобрезанные, с невозмутимой деловитостью.

А потом начали бить.

На седьмом или восьмом ударе Гаврилюк закричал, что виноват. Безо всякого раскаяния в голосе, просто потому что так положено. Бить, однако, не прекратили. Я стоял в первой шеренге и смотрел, потому что унтер-офицеру перед строем отворачиваться нельзя.

Моя собственная спина заныла точно так же, как ныла в первую неделю после сотни шпицрутенов, хотя прошло уже полтора года и, кроме белых полос, ничего давным-давно не осталось. Фантомные боли.

А ещё я стоял и думал, что сделал две бумаги, и одна, насквозь лживая, спасла мальчишку, который убежал и унёс казённую фузею. Вторую зачитывал аудитор, и человек, которого она касалась, теперь орал на снегу в двух десятках шагов от меня.

И я не мог решить, что из этого хуже.

После нескольких десятков ударов Гаврилюка подняли, накинули на него епанчу и повели в лазарет. Проходя мимо нашей роты, он поднял голову и нашёл взглядом меня. Не Иваныча, который занял его место, не Климова, а меня.

Ничего не сказал, даже не плюнул. Просто посмотрел с затаённой злобой.

Полк развели по квартирам, снег на месте экзекуции присыпали, и через полчаса не осталось даже никаких следов.

Вечером Иваныч прислал за мной Захарку.

Мальчишка приковылял к нашей избе, встал в дверях и старательно доложил, видимо, репетировал по дороге.

— Господин капрал! Каптенармус Монастырский велел передать, чтобы вы к нему зашли, как только стемнеет! — выпалил он.

— Ага, зайду, — сказал я. — Чаю попьём.

— Никак нет, — сказал Захар. — Он велел, чтобы вы свои бумаги взяли. Секретные.

Про «секретные» бумаги Захарка ляпнул при всём честном народе, вслух, и я едва не разбил себе лицо ладонью. Все взгляды до единого и так были прикованы к нему, а теперь и подавно, так что я накинул кафтан, взял треуголку и вытолкал его наружу. В избе хоть и не было никого, кроме моей артели, но всё равно. Вслух такое говорить не следует.

Человеком Захар, может быть, был неплохим. Но вот разведчик из него никудышный.

— Ты бы ещё на плацу про бумаги объявил, — прошипел я. — Пошли давай.

Пошли к цейхгаузу. Я — нетерпеливо и быстро, Захарка — с трудом ковыляя в своих опорках вместо уставных башмаков.

— А вы взяли, господин капрал? — спросил он. — Бумаги-то?

— А тебе что за дело? Меньше знаешь — крепче спишь, — оборвал его я.

— Ну, вдруг забыли… — пробормотал он.

Не забыл. После батальонных ведомостей мои конспекты, конечно, несколько утратили актуальность, в батальонных можно было найти что-нибудь гораздо более вопиющее. Но всё равно содержали достаточно сведений, которые могут потопить не только Гаврилюка.

В цейхгаузе Иваныч был один. На столе в жестяной плошке стояла оплывшая свеча, старик сидел над толстой тетрадью, потирая седые виски. Наше появление он даже не сразу заметил.

— Господин каптенармус! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я шутливо.

Захарка смотрел на меня вытаращенными глазами.

— Ну проходите, капрал Гусев, садитесь, — ответил Иваныч. — Захар, погуляй пока… Нет, отставить. Чаю нам согрей, принеси, а потом погуляй. Заварка вон, в ящике, сахар там же. Понял?

— Так точно! — выпалил солдат и поспешил выполнять.

Я уселся за стол напротив Иваныча, снял треуголку, хотя в цейхгаузе было довольно зябко.

— Звал, Тимофей Иваныч? — деловым тоном спросил я. — И что за секретные бумаги? Этот дуралей на всю избу гаркнул, точно на плацу.

Иваныч поморщился.

— Ну Фомин… Ну балбес… — выдохнул он. — Вот вроде и жалко его, и прибить порой хочется.

— В роту вернуть хочешь? — спросил я.

— Не, — махнул он рукой. —