Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Отставить. Вёдра! Кухню заливать! Шпалы с платформы — на землю!

Сакаи надел фуражку, поправил козырёк, повернул лошадь и уехал шагом, ни разу не оглянувшись.

* * *

Склад горел до темноты, а потом до полуночи светился изнутри красным, как поддувало у остывающей машины. В перевязочной Овчинников закончил с Борисом Ивановичем: пуля прошла ему руку выше локтя навылет, и рука лежала теперь на белой перевязи вместо полотенца. Бледный Зимин лежал в углу на носилках и у каждого, кто входил, спрашивал, когда будет поезд на север: боялся, что уйдёт без него. Марья Тимофеевна кормила у рампы из уцелевшего котла всех, кто попадался ей на глаза. Кухонный вагон стоял у горловины чёрный с одного бока, но целый.

Распоряжения я отдавал на ходу, короткие. Крылову — посты у восточных ворот и по краю гаоляна до утра. Фомину — дом и аппарат. Белову — воды и дров, машину не глушить. Петрову — к утру разобрать, что уцелело. Петров выслушал, посмотрел туда, где от склада остались чёрные стены без крыши, и сказал одно слово:

— Половина.

За полночь на приёмный путь пришёл паровоз с одним вагоном. Было уже первое июля, то самое число, когда Вера Николаевна собиралась идти к Корнееву и рассказать ему всё, что видела. Идти ей не пришлось. Овчинников, не дожидаясь, пока паровоз встанет, побежал к нему договариваться про Зимина, а Корнеев сошёл с площадки первым, за ним человек с аккуратной бородой, за ними солдаты с винтовками, не наши и не станционные. У рампы стояли свои: Крылов с Жуком за пазухой, Фомин, Петров с подпалённой бородой, а Белов смотрел из будки, свесившись через поручень.

Корнеев остановился передо мной, снял фуражку и долго держал её в руке, поглядывая через моё плечо на угли склада, потом на мой китель, в копоти от ворота до пояса.

— Поручик Ладыгин.

— Господин капитан.

— Японец, мне телеграфируют, приходил на Каменный. Как раз тогда, когда вас здесь не было. — Он надел фуражку. — Двор вы отбили. Хорошо. — Это прозвучало громче прочего, для рампы. — А теперь объясните ротмистру, откуда японец знал, когда вас здесь не будет. Ротмистр Зубов.

Ротмистр Зубов кивнул мне, как старому знакомому. Глаза у него были светлые и в свете фонаря казались почти белыми. Он развязал бечёвку на пачке писем — руки у него были сухие и ловкие, как у старого конторщика, — вынул одно, развернул и поднёс к фонарю, держа так, чтобы мне был виден лист, а ему — моё лицо.

Почерк был мой. Тот самый, которым я писал Корнееву донесения, с тем же хвостом у «д», который выходил у моей руки сам. Только этого письма я не писал. Своё письмо Сакаи я уложил в две строки, а это было длинное, исписанное мелко с обеих сторон листа, и внизу стояло «Ладыгин».

— Ваша рука, поручик? — спросил Зубов.

— Моя.

— Я так и думал. Все до одного — к господину Сакаи. — Он сложил лист по старым сгибам и вложил обратно в пачку. — Господин Сакаи, говорят, был у вас сегодня?

— Был. Фуражку мне показал.

Зубов посмотрел на меня с интересом и ничего не сказал.

— Господин ротмистр. Склад не догорел, посты не проверены, машине нужна вода. Дайте мне до утра. Утром берите.

— Склад догорит и без вас, поручик, — мягко сказал Зубов. — Посты проверит капитан, он для этого и приехал. А машину, насколько я понимаю, поит машинист.

Корнеев промолчал и сжал губы.

— Поручик, вы арестованы по подозрению в сношениях с неприятелем.

Двое из караула встали у меня по бокам. Тот, что справа, вынул у меня из кобуры револьвер, а тот, что слева, взял меня под левую руку выше локтя и сжал так, будто я уже собрался бежать.

Лавка в вагоне была одна, вдоль торцевой стенки, и такая короткая, что лечь на неё можно было только поджав ноги, а ноги поджимать мне не хотелось: за две ночи я отлежал на досках всё, что можно было отлежать, а горло после пальцев Мори саднило при каждом глотке. Больше в вагоне не было ничего, всё выметено до досок. Свет пробивался сквозь щели в двери, и по светлым полосам на полу я считал время: с рассвета второго июля они доползли от лавки до середины. Дверь заперли снаружи на засов. За дверью переминался конвойный Зубова, круглолицый и совсем молодой, а за конвойным начинался двор, и весь двор я слышал.

Слышал я его лучше, чем хотел бы. Скребли лопаты: Петров со своими разгребал склад, и по тому, как часто лопата звякала о железо, было понятно, что из углей выбирают костыли и накладки. Над тупиком ровно шипел пар: Белов держал машину под парами, как я велел в ту ночь, и жёг дрова, не зная, понадобятся ли они кому-нибудь. Кто-то кричал, чтобы несли воду, кто-то другой — что носить незачем, всё залито; правы были оба, а решить между ними было некому.

— Конвойный!

— Не велено, ваше благородие.

— Я ещё ничего не спросил.

— Всё одно не велено. Ротмистр сказали: разговоров не вести.

— Разговоров не надо. Одно слово: раненого в бедро отправили на север или нет?

Конвойный долго молчал, и в щели мелькнул его рукав.

— Ротмистр сказали, — медленно начал он, будто читал с бумажки, выученной наизусть, — ежели поручик спросит про раненых, отвечать так: раненого ихнего отправили на север первым поездом, как они и распорядились. Начальник разъезда жив, при станции. Убитого схоронили, их высокоблагородие при том были. Больше не велено.

Ротмистр ещё ночью знал, о чём я стану спрашивать, и выдал конвойному ответы по порядку. Так после крушения отвечала пресс-служба управления: на всё, о чём спросят, и ни на что, о чём не догадаются спросить.

Наган забрали ещё у рампы, а в нагрудный карман, где лежал конверт, не полез никто. Небрежным Зубов не выглядел: ему, видно, было любопытно, что я из кармана выброшу, пока сижу один. Я разложил на лавке всё, что было