Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

в конверте. Сакаи улыбался прежнему Ладыгину через шахматную доску — этот снимок был против меня. На втором был Чёртов мост, снятый через ложбину, и я на боковой ступеньке смотрю под пролёт, а на обороте: «Поздравляю с первой партией. Ваш ход, Михаил Викторович. Срок по долгу прежний. С.». Этот был неизвестно за кого, как и записка «Срок по нашему делу — сегодня. Жду ответа до утра». Расписку на три тысячи я убрал в карман первой: она была против прежнего Ладыгина без всяких «может быть».

В той жизни после схода на стрелке комиссия из управления двое суток сидела у нас в вагоне-конторе. Дорожный мастер объяснил ей, отчего колесо полезло на остряк, так складно, что я заслушался: износ, жара, недогляд предшественника. Председатель, сухой старик, дослушал и задал три вопроса: в котором часу, кто видел, где след. Ответа у мастера не нашлось ни на один, и приняли кривую запись стрелочника — с часами, с подписью и с меловым крестом на головке рельса. Объяснить ротмистру, кто я такой, я не мог. Значит, надо было собирать часы, свидетелей и следы.

Засов отодвинули ближе к полудню. Дверь отъехала на аршин, и вместе со светом в проёме появился ротмистр Зубов с пачкой писем под мышкой. Подниматься в вагон он не стал: остановился внизу, на балласте, и голова его пришлась вровень с полом, так что говорить с ним я мог либо стоя над ним, либо сидя на краю, как мальчишка на заборе. Я сел на край. Зубов положил пачку на доски у моего колена и развязал бечёвку.

— Не будем терять времени, поручик. — Он раскладывал письма веером, выравнивая края сухими пальцами. — Я предложу вам самое простое объяснение, а вы покажете, где оно неверно. Вы давно и много должны господину Сакаи. Долг вы платите графиками. Господин Сакаи знал, когда Каменный останется без вас, без поезда и без винтовок. Узнал он это от вас. Всё.

Почерк в веере был один, мой, с тем же хвостом у «д». Длинных писем, исписанных мелко с обеих сторон, я не писал, а два коротких листка с краю писал сам: две строки «Согласен. Первый график — завтра» и график, по которому мой поезд ушёл к изгибу. Оба я отдал мальчишке Сакаи из рук в руки, и оба лежали теперь на полу арестантского вагона в одной куче с чужими.

— Длинные писаны моей рукой, — сказал я. — Отпираться не стану. Что в них, вы прочли, вам и судить. А эти два — отдельно. — Я отодвинул оба листка от веера. — Мой поезд стоял там, где сказано в графике, японцы пришли туда, куда я их звал, и семеро там и остались. Это проверяется. Проверьте отдельно.

— Отдельно, — повторил Зубов, будто пробовал слово на зуб. — Письмом больше, письмом меньше, поручик. Почерк-то один.

— Почерк один. Только эти два листка, кроме Сакаи, никто в руках не держал. — Я смотрел на него сверху. — Кто вам их принёс, господин ротмистр?

Зубов не ответил. Он собрал веер, подровнял стопку о доски и перевязал бечёвкой, а два моих листка в неё не вложил: положил сверху, отдельно, углом к стопке, чтобы не смешались.

— Хорошо, поручик. Будем проверять. Это дольше, чем вешать, но мне не к спеху. — Он сунул пачку под мышку. — Только имейте в виду: проверка проверяет в обе стороны. Выходите. Здесь темно раскладывать.

Через двор меня повели на виду у всех. Склад стоял чёрной коробкой без крыши, внутри курилась зола, и Петров с путейцами ходил по ней в мокрых тряпках на сапогах. Петров выпрямился с лопатой в руках и смотрел, пока я не поравнялся с ним, а потом снова воткнул лопату в золу и выковырнул оттуда чёрный костыль.

Допрашивал Зубов в комнате отдыха при станционном доме, за шахматным столом. Доску с чьей-то недоигранной партией он снял обеими руками, не уронив ни одной фигуры, переставил на подоконник и стал раскладывать на её месте письма: длинные отдельно, мои два листка отдельно. Капитан Корнеев сидел у стены верхом на стуле и курил. Я стоял: стула мне не дали, а просить я не стал.

— Снимки — рядом, — сказал я и выложил на стол оба снимка и записку.

Зубов посмотрел на них, потом на меня.

— Не выбросили.

— Не выбросил.

Он перевернул снимок с мостом и прочёл оборот вслух, отдельно каждое слово:

— «Поздравляю с первой партией». — Он поднял светлые глаза. — Партией чего, поручик?

— Снарядов. Эшелон со снарядами шёл через Чёртов мост, а под пролётом у японского офицера был заряд. Провода на сопку перерезал Крылов, только те были обманкой. Настоящие шли из ящика в нише у устоя, их я вырвал сам, а ящик Крылов потом нашёл на дне ложбины. Бинокль с того офицера капитан видел.

— А этот? — Зубов положил рядом снимок с доской. — Здесь вы господина Сакаи ещё не ловите. Здесь вы с ним дружите.

— Здесь я с ним играю. По воскресеньям, вам на Каменном это любой скажет.

— Друзей снимают на память, поручик.

— А сроки друзьям на память пишут? — Я тронул пальцем записку. — Он меня торопил: срок — сегодня.

— Торопил, — согласился Зубов. — А вы прежде платили ему графиками и вдруг решили его ловить. Что переменилось, поручик?

Правдивый ответ у меня был один, и Белову я его уже говорил: тот Ладыгин умер под платформой. С таким ответом меня отправили бы прямиком в жёлтый дом.

— Восемнадцатого июня меня контузило под платформой. Запись у фельдшера.

— Контузия, поручик, вещь удобная. — Зубов сочувственно покачал головой. — Я видел людей, которые после контузии забывали, как зовут жену. Долгов не забыл ни один.

— Я не прошу её учитывать. Я прошу проверить числа: они у вас на столе, все до одного. — Я повернулся к окну, за которым чернели стены склада. — И положите рядом ещё вот это. Склад, рядовой Ильин, рука начальника разъезда. Это тоже от Сакаи, только без штампа.

Зубов обмакнул перо и записал.

— Я это и кладу рядом, поручик, с самого начала. Японец знал, когда ваш двор будет пуст.

— Знал. От меня. — Голос у меня сел, и пришлось откашляться: горло после пальцев Мори драло до сих пор. — В