Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— А вам он объяснил, откуда у него переписка с японцем?

— Я спросила. — Вера Николаевна смотрела на Зубова прямо. — Он не ответил.

Тут бы ей и прибавить что-нибудь: что объяснил, что был долг, что была игра с самого начала. Ротмистр записал бы и это, а мне стало бы легче дышать. Она ничего не прибавила.

— И вы ему поверили?

— Нет. Я дала ему срок: до вечера тридцатого. Если японец не придёт, утром первого июля я у капитана Корнеева и рассказываю всё, что видела. — Она повернулась к Корнееву. — Капитан приехал сам, в ночь на первое. Идти мне не пришлось.

Корнеев кашлянул в кулак.

— А прежде, Вера Николаевна? Весной, зимой. О переписке поручика с господином Сакаи вы что-нибудь знаете?

— Знаю, что по воскресеньям поручик играл с господином Сакаи в шахматы. Это видели все. Что он писал ему до июня, я не знаю и гадать для вас не стану.

— Вы к поручику расположены, Вера Николаевна?

— Я расположена к точности, господин ротмистр. — Голос у неё стал очень вежливым. — Остальное к делу не относится.

— Вы понимаете, что рассказали мне и о себе? Чужой револьвер. Три дня молчания о переписке офицера с неприятелем.

— Понимаю. Поэтому и рассказала по порядку.

Зубов записал и это, промокнул лист и сказал, что больше её не задерживает. Она поднялась и пошла к двери мимо меня, не замедляя шага.

— Вера Николаевна, — сказал я ей в спину. — Спасибо.

— Не за что, Михаил Викторович. — Она остановилась на пороге, но не обернулась. — Я сказала то, что видела. Если бы видела другое, сказала бы другое, и вам пришлось бы благодарить меня за верёвку.

Дверь за ней закрылась. Зубов разложил оба снимка, записку и два моих листка по числам, слева направо, и стал передвигать их по одному пальцем, будто сверял расписание.

— Господин Сакаи снимает вас на мосту, напоминает про долг и торопит. Вы соглашаетесь, отдаёте график и через день рассказываете барышне, что он ложный, а японцы оставляют у изгиба своего офицера. В ночь на первое приезжаю я с письмами, которые мне принесли. — Он поднял на меня глаза. — Кто принёс, вы спрашивали. Я помню.

В дверь постучал Крылов. У порога он вытянулся и обратился к Корнееву, как положено:

— Ваше высокоблагородие. Разрешите доложить.

— Докладывай.

Докладывал Крылов Корнееву, а смотрел на меня.

— Ночью у восточных ворот конные. Трое. Купцовы. К складу подъехали шагов на сто. Мы встали — уехали. — Он помолчал. — Что Петров из углей достал, сложено у рампы, двое при нём, ночью тоже. Утром от Купца человек был. По-русски говорит. Велел сказать: японец Купцу опять платит. Серебра я не видел.

— Кому ты докладываешь, Крылов? — спросил Корнеев.

— Вам, ваше высокоблагородие.

И продолжал смотреть на меня. Зубов перевёл взгляд с Крылова на меня и записал что-то длинное, кажется, самое длинное за три дня, а когда Крылов вышел, долго сидел молча.

Потом он связал пачку длинных писем бечёвкой и положил на неё ладонь.

— Вот что получается, поручик. Это ни с чем не сходится, кроме вашей подписи, и останется у меня. — Он кивнул на разложенные по числам листки. — А это пока сходится. Я проверю ещё раз, и не один. Снимки тоже оставлю у себя: господин Сакаи хорошо снимает. Японец сжёг вам двор, пока вы стояли у изгиба. Купцу снова платят. Если господин Сакаи захочет до вас добраться, он придёт туда, где вы есть, а не туда, где вас нет. Вы мне нужны как наживка. Вернётесь на участок под моим надзором.

— Наживке нужен крючок, господин ротмистр. Наган мой у вашего конвойного.

— Вернут у двери. — Зубов, кажется, ждал этого. — Безоружная наживка никого не приманит. Планшет тоже заберите: японского я не читаю, а вы, говорите, тоже. Найдёте, кто прочтёт, — я буду вторым, кто узнает.

— А надзор — это как?

— Это моя забота, поручик. Ваша — чтобы было за чем надзирать.

Корнеев снял фуражку, смахнул с козырька пыль, которой там уже не было, и надел снова.

— Склад сгорел, переводчик сбежал, а сами вы три дня под замком, — сказал он. — Другого бы я снял. — Он помолчал. — Работайте, поручик Ладыгин.

Наган мне отдал у двери тот же круглолицый конвойный, рукоятью вперёд, и вздохнул, будто сдал пост. Праздновать во дворе было нечего, и никто не праздновал. Дверь моего вагона стояла открытая, на пустую лавку падало солнце. У северной стенки торчал обугленный навес, из-за угла которого стреляли в Ильина, а за восточными воротами, на краю гаоляна, сидел на лошади конный и смотрел на двор. Крылов, проходя мимо, сказал, что этот стоит с утра и что он Купцов.

Борис Иванович сидел на ступеньках станционного крыльца с рукой на белой перевязи. Увидев меня, он неловко поправил очки левой рукой и подал мне сложенный лист, который до того держал на колене под ладонью.

— Петров составил, что уцелело, — сказал он. — Лежало у меня с первого числа. Вам было нельзя, а другому я не отдал: бумага ваша.

Домкраты были целы. Остальное Петров выписал столбиком, а внизу поставил то же слово, что сказал мне в ту ночь: «половина». Корнеев с Зубовым уехали после полудня на своём паровозе, а я до вечера обходил посты. Кто здесь теперь смотрит за мной для ротмистра, я не знал, и смотреть мог кто угодно.

Солнце уже легло на гаолян, когда от восточных ворот крикнул часовой:

— Ваше благородие! Человек с дороги! Один! Еле идёт!

Человек стоял, держась за воротный столб. Пиджак на нём был городской, разорванный на плече, и запахивал он его тем самым движением, каким запахивал всегда.

Первым до него добежал Лю Шэн: он стоял над своими людьми у склада и сорвался с места, пока я ещё вглядывался. Он подхватил Павла под мышки и заговорил быстро и сердито, а Павел повис на нём, как пустой мешок на крюке. Я подоспел вторым. Лицо у Павла было разбито: бровь рассечена, скула вздулась и закрыла глаз, в углу рта запеклась кровь, а длинные пальцы, которыми он держался за Лю, мелко дрожали.

— Овчинникова! Бегом!

Мы с Лю усадили Павла на шпалы, сложенные у ворот,