Забвение - Анастасия Пименова

Меня мутит.

— Ваш… — повторяю я, — но она же твоя внучка.

— И что? Моя жена уже не может рожать здоровых детей. Мы уже пытались множество раз. Моя дочь и моя внучка пока справляются с этим гораздо лучше.

— Больной ты ублюдок, — ругается Джеймс, — они же твои… родственники! Ты их совратил и говоришь ещё про какого-то Бога?

Адам отпускает Хлою и подлетает к Джеймсу, которого бьет в лицо со всей силы так, что у Джеймса начинает вытекать кровь из носа.

— Не смей! Даже не вздумай ругаться в присутствии детей и оскорблять меня и Бога!

Джеймс мотает головой, кровь капает с его губ и подбородка на рубашку, а глаза… всё такие же дерзкие, даже сквозь боль.

Я же чувствую, как внутри всё выворачивается от того, что услышала. Грудь сжимает тошнота, голова гудит.

Его внучка. Его дочь. Их дети…

Хлоя не говорит ни слова. Только стоит неподалеку от этого монстра и не двигается.

Ник смотрит на всё это так, будто его душат изнутри. Его глаза почти чёрные, в них не осталось зеленого оттенка, полны мрака, губы плотно сжаты, на скулах играют желваки. Он не издаёт ни слова, но если бы Ник сейчас был свободен, то я уверена, что разорвал бы Адама голыми руками.

Адам выпрямляется, тяжело дыша, и поворачивается ко мне. В его взгляде нет раскаяния, нет стыда. Там только уверенность и какая-то фанатичная гордость.

— Мы продолжаем род. Мы даём жизнь, когда мир сам по себе умирает, — произносит он так, будто объясняет прописную истину глупым детям. — А жертвы защищают нас от гнили. Вы должны понять, что мы не злодеи. Мы избранные.

Джеймс усмехается и сплевывает кровь, после чего говорит:

— Избранные… Да ты просто старый больной ублюдок.

Я бросаю взгляд на Джеймса, не понимая, для чего он нарывается? Нам нужно думать, как выбраться отсюда, а не как вывести ещё больше из себя Адама.

— Приготовьте всё, — он предпочитает в этот раз проигнорировать Джеймса, давая поручение женщине, которая тут же уводит мальчика, скрываясь за дверью. — Возможно, на грани жизни и смерти вы тоже уверуете в Бога и в его миссию.

— А если Бог требует вас, Адам? Вы жертвуете чужими, чтобы сохранить свои шкуры. Может, настоящий грех именно в этом? — это спрашивает Ник.

— Сомнения — это грех. А ты говоришь устами Дьявола.

Я качаю головой, понимая, что он сам себе противоречит. Бог, Дьявол, наказание… Даже понимать его логику не хочу.

Адам тоже уходит, а вслед за ним Хлоя.

Мы остаемся одни.

В воздухе повисает тишина, прерываемая лишь нашим дыханием и сердцебиением.

Взгляд Ника скользит по обстановке, и я вижу, как он обдумывает разные варианты, ищет хотя бы один, тот самый, который поможет нам выбраться.

Джеймс первым нарушает тишину, фыркая и вытирая кровь с губ о плечо:

— Ну вот мы и познакомились не с рейдерами, с чокнутой семейкой. С инцестом, религией и газовой камерой в одном комплекте.

— Джеймс, — произношу я, — сейчас не время для этого.

— А когда, Шоу? Когда нас привяжут к крюкам, как свиные туши? — он усмехается, но в его голосе слышится дрожь, злость и отчаяние. — Лучше я сдохну со словом «ублюдки» на губах, чем в тишине.

Ник поднимает голову. Его глаза всё такие же тёмные, и Джеймс тут же замолкает, но из-за ситуации в целом, а не из-за того, что Ник попросил, скорее приказал.

— Заткнись, — произносит Ник глухо. — Я думаю.

— Думаешь, как выбраться? — спрашиваю тише, чем хотелось.

— Да. Должен быть способ, — отвечает Ник. — Он всегда есть. Вопрос только в том, как.

— Есть идеи, Николас? Не стесняйся, поделись с нами.

Ник снова сталкивается со взглядом Джеймса, и воздух между ними натягивается, как струна. Я же чувствую, как в груди нарастает холод.

К нам возвращаются достаточно быстро. Только Хлоя и Адам вместе с чемоданом и… несколькими чашами. Зачем им чаши? Дверь они оставляют полностью открытой, и так я понимаю, что мы в той комнате, куда вела ещё одна дверь.

Мужчина ставит чемодан на пол и открывает его.

Я сжимаю челюсть, видя, что там. Ножи разных размеров. Ещё нечто напоминающее… колы, только более тонкие, острые и железные. Я бы сказала, что это скорее большие гвозди. И три шприца, каждый наполнен мутной, бледно-жёлтой жидкостью.

Адам берёт один в руки, осматривает на тусклом свету, словно оценивает вино, и с лёгким удовлетворением кивает. Передаёт его Хлое, даже не глядя на неё, а девушка принимает его с дрожащими пальцами, словно это нечто святое.

Мужчина выпрямляется и обводит нас внимательным взглядом.

Останавливается на мне.

— Начнём с самой падшей, — его голос звучит торжественно, будто он объявляет начало молитвы. — Женщина всегда несёт в себе первородный грех. И искупление должно пройти сначала через неё.

— Нет. — Резко роняет Ник, будто выстреливает. Его глаза становятся тёмными, как ночь. — Даже не смейте к ней приближаться. Если кто-то из вас всё-таки подойдет к ней…

— То что? — Адам позволяет себе усмешку, такую… я бы сказала — почти отцовскую. — Ты связан и беспомощен. Бог смотрит, мальчик. Не угрожай, ты смешон.

— Вы реально все больны, — вступает в разговор Джеймс.

Я сжимаю зубы так сильно, что в ушах звенит. Хлоя подходит ближе. В её глазах нет ни ярости, ни жалости. Она просто выполняет приказ. Я пытаюсь отодвинуться, но ничего не выходит.

— Думаете, вас ждет Рай после всего, что вы сделали? — они не услышат от меня мольбы. Не дождутся. — Нет. Вы будете гореть в Аду.

Хлоя спокойно берёт меня за руку, поворачивает её и без единого лишнего движения вонзает иглу в вену.

Острая боль обжигает, и сразу после в тело проникает холодная жидкость.

— Это не больно, — голос Адама звучит мягко, почти ласково. — Это только средство. Лёгкий наркотик. Он сделает тебя покорной. Твои страхи и сомнения растворятся, и ты примешь истину Бога.