Фантастика 2026-194 - Мария Геррер
Ну, в том, что Руднев уболтал барина, Адриан ни капли не сомневался. Судя по всему, он кого хошь уболтать может. Вон, рот вообще не закрывает, говорит и говорит без устали.
— Кстати, Карницкий, с бабами у тебя как? Надеюсь, ты не девственник какой? Без опыту и впрямь можешь не справиться. Бабы — они у мужика опыт шкурой чуют, даже те, что сами ничегошеньки не пробовали.
Адриан переменился в лице, но ответил:
— Не девственник.
— А что было? Ты пойми, я не просто так спрашиваю. Только по первости тебя о деле Медянских терзать будут, а как попривыкнут, сразу другие расспросы начнутся. О мамке-папке, об учебе в Ордене, о нашем житье-бытье, но, вернее всего, спросят о любви. Девки уж очень это любят. Нужно придумать хорошую историю, чтоб до слез в подушку! Потому история должна быть печальная с дурным концом. Идеально, если с трагическим!
Карницкий помолчал, а потом, вспомнив слова Руднева о долге Стрелы и животе, который надо положить за Орден, неохотно рассказал о деле с графской дочкой. Руднев едва от восторга не лопнул.
— Хвала Спасу, он не оставил наш Орден в сей трудный час, — орденец трижды повторил спасов знак. — На такое везение я даже не рассчитывал. Первая любовь с дворянкой, да еще и попаданкой, и она же стала твоим первым убиенным. Разбитое сердце, разочарование, обрезанные волосы… Лучше даже я бы не придумал. Значит, так, Карницкий. Эту историю ты будешь рассказывать не всем. Если спросят из праздного любопытства, вздыхай, отводи глаза и говори, что трудно вспоминать, слишком тяжелые воспоминания, не хочешь расстраивать. Словом, наводи туману, но молчи. Как только дело Медянских надоест всем окончательно, я хочу, чтобы весь Белоцарск гадал, что там была за любовь такая. Я сам тебе скажу, когда можно будет говорить.
— Но ведь это же тайна! — возразил Адриан. — Нам нельзя рассказывать о таком! К тому же уговор у нас с графом, чтобы никто не знал о его дочке. Ежели я разболтаю, так нашему отделению туго придется в Старополье.
Руднев посмотрел на Карницкого так, как сам Карницкий на Глузду полоумного смотрит: с брезгливой жалостью.
— Разве ж я прошу ее имя называть или дело пересказывать? Говори, что она была благородных кровей, что ее отец был против вашей любви, ведь ты, хоть и дворянин, но принадлежишь Ордену, а она — высшему свету. Побольше трагизму, поменьше подробностей! Потом ты заметил, как она переменилась, ее взгляд из пылкого стал холоднее метелей лютеня1. Не сразу ты понял, что в теле твоей возлюбленной ныне таится чужая душа, пустая и уродливая. Тебя разрывало меж любовью к той прежней и долгом перед Орденом, ведь ты должен был раскрыть и уничтожить ее иномирное существо ради спасения города и всего Бередарского царства. Но ты не мог, ведь в тебе тлела надежда, что где-то там, в глубине, еще живет твоя любимая. На этом месте все девки уже должны рыдать! А потом тебе пришлось выстрелить в нее, но в то мгновение разбилось сразу два сердца: ее — от пули и твое — от горя. Поэтому ты больше никогда не сможешь полюбить, ведь мертвое сердце не способно чувствовать. Готов отдать зуб, ежели после такого девки не попытаются взять тебя штурмом.
Адриан ошеломленно смотрел на Руднева и пытался понять, как этот человек вообще мыслит.
— Но ведь это неправда! Там с самого начала была чужая душа, она-то ко мне и лезла.
— Глупости! Отец ее был бы против вашей любви? Да! Ты же не сразу угадал, что внутри нее попаданка? Значит, и тут я не соврал. Душевные терзания перед выстрелом были? Были. Разочарование, судя по обрезанным волосам, тоже было. Так где же вранье? Ты, Карницкий, чушь не неси, а запоминай и делай, как я говорю.
Карета наконец остановилась, и этот нелепый разговор оборвался, к огромному облегчению Адриана. Еще немного, и он бы вспылил, наговорил лишнего.
Прямо перед ними красовался роскошный магазин с дорогущими стеклянными витринами до самого пола. Карницкий не успел разглядеть, что там за стеклом, как Руднев затолкал его внутрь. А там повсюду стояли изящные резные стулья и кушетки, обитые дорогой тканью, на стенах вперемешку висели большие зеркала в бронзовых рамах и портреты, где с особым тщанием были прописаны наряды, а не люди. На столиках лежали модные альбомы, которые Карницкий побоялся бы открыть, если бы случайно забрел в такую лавку.
Сходу не понять, чем торгуют в этом магазине, ведь товара никакого не видно. Тут не было ни прилавков, ни шкафов с полками. Не зеркала же тут продают!
— Богдан Стахович! Какими судьбами? — из-за занавеси вышел чернявый тощий мужик явно евсейского происхождения. — Неужто новое платье понадобилось?
— Понадобилось, Ицик Гиршевич, но не мне, а вот этому юноше. И не просто платье, а образ печального и меланхоличного юноши с разбитым сердцем. На шесть выходов в свет.
Евсей обошел вокруг Карницкого и спросил:
— А юноше подбирать как тебе или…