Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини
— Он будет спать всю зиму напролет, — добавил рыбак со шрамом.
— Это уж точно, — согласился жевун кардуса, кивнув. — Хотя его трудно винить. Ему семьдесят три зимы. Человеку полагается немного поспать после стольких лет работы.
Муртаг сделал еще один глоток выдохшегося пива. — И что бы он мог рассказать мне о Грязеглоте? — спросил он, пытаясь их поторопить.
Жевун кардуса и его товарищи обменялись многозначительными взглядами. — Ну что ж, это любопытное дело. Может, ты решишь, что я свищу на ветер, если я скажу правду, но ты спросил, а раз ты оплатил пиво, то получишь свою байку, если позволишь так выразиться.
Муртаг улыбнулся. — Ну разумеется.
— Итак. Для начала ты должен понять, что такое Грязеглот.
— Рассказывай.
Рыбак со шрамом выпалил: — Он злобный старый ублюдок, вот он кто. Видишь эту отметину на моей руке? Вот здесь он укусил меня четыре лета назад. Ублюдок. Я бы с удовольствием выпотрошил его и закоптил на ужин в один из этих дней.
— Мы все бы этого хотели, — сказал жевун кардуса. Наемники теперь слушали внимательно, их глаза поблескивали в тусклом красном свете углей. — Понимаешь, Орет, эта проклятая рыба длиной почти с одну из наших парусных лодок. Добрых десять шагов от носа до хвоста, я бы сказал, и около трех шагов в ширину.
Слушая, Муртаг почувствовал, как между бровями залегает складка. О чем еще умолчала Карабель? — Это… большая рыба. — Даже если они преувеличивали, Грязеглот явно был огромен.
Жевун кардуса фыркнул. — Можно сказать и так. Эта проклятая тварь почти как маленький кит. Видишь ли, это осетр, или что-то вроде осетра. Бронированные пластины размером с баклер на боках, острые, как бритва, шипы вдоль спины, здоровенные старые усы свисают из пасти. Пасть — вот за что он получил свою кличку. Грязеглот. Он бороздит дно озера, сгребая всё подряд, кормясь этим. Всякий раз, когда он всплывает, из его пасти струится ил и грязь, как дым из печи угольщика. Он рыщет по Исенстару вот уже шестьдесят лет. И это правда, он злобен. Он путает наши лески и режет наши сети при любой возможности. Мы видели, как он заглатывает цапель, проламывает борта лодок… Не далее как в прошлом году он вышвырнул беднягу старого Бреннока прямо из его ялика и чуть не забил его до смерти своим хвостом.
— Хвостом Грязеглота, а не Бреннока, — уточнил рыбак со шрамом.
У жевуна кардуса вырвался лающий смешок. — Да уж. Бреннок не знал бы, что делать с хвостом, даже если б он у него был.
Муртаг нахмурился еще сильнее. — Да бросьте. Вы меня разыгрываете, да? Вы же не ждете, что я поверю…
— Каждое слово — сущая правда, клянусь могилой моей матушки, — сказал жевун кардуса.
Пока он говорил, Муртаг увидел, как в «Ржавый Якорь» из моечной проскользнула парочка мальчишек: те самые два оборванца, что и раньше. Братья устроились у очага и сели рядышком, увлеченные тихой беседой. Здесь, в таверне, Муртаг заметил их неоспоримое сходство с мужчиной с птичьей грудью. Он хмыкнул. Я должен был догадаться. Ему было любопытно, какие договоренности у братьев и их отца с трактирщиком.
Выбросив это из головы, он сказал: — Что ж… если дела и впрямь обстоят так, почему до сих пор никто не поймал или не убил Грязеглота?
Жевун кардуса подался вперед, уперев локти в стол, его глаза странно блестели. — Сказка в ответе, так что слушай внимательно и не сомневайся ни в едином слове. Шестьдесят лет назад Хаугину было около десяти лет от роду. По его словам, он и двое других мальчишек рыбачили с берега в паре миль к северу отсюда. Это были он, Шарг Форелевый Нос и Нольф Коротышка. И Шарг, и Нольф теперь в земле, но пока они были живы и здоровы, они рассказывали ту же самую историю.
Он поправил жвачку кардуса за щекой и сделал глоток пива. — В общем…
Третий рыбак — худой мужчина с изможденным лицом, который до этого молчал, — сказал: — Расскажи ему про…
— Ладно. Я как раз к этому подхожу! — раздраженно ответил жевун кардуса. Он повел плечами, взяв лишнюю секунду перед тем, как продолжить. Худолицый мужчина злобно зыркнул. — В общем, мальчишки рыбачили, и они поймали парочку форелей, парочку осетров и выложили их на берег. Вот только вместо того, чтобы дать им по голове, чтоб они не бились, они решили сесть и посмотреть, сколько времени уйдет на то, чтобы они перестали трепыхаться, и кто из них продержится дольше. Это было неправильно, но, ну, ты же знаешь, какими бывают мальчишки.
Муртаг знал. Он уставился в глубину своего пива.
— И вот сидят они, смотрят, как рыбы хватают ртом воздух на камнях, и тут сзади к ним подходит человек. Ни лошади, ни вола, просто выходит из глуши. Хаугин говорит, это был странного вида человек. Волосы у него были рыжие, не такие рыжие, как мои бакенбарды, а по-настоящему красные, как ограненный рубин. А зубы у него были острые и заостренные, как кошачьи.
Холодные мурашки побежали по затылку Муртага, пока он слушал. Дурза. Что этот одержимый духами маг делал в Гилиде столько лет назад? Без сомнения, выполнял какую-нибудь мерзкую, пропитанную кровью миссию для Гальбаторикса — или, по крайней мере, так предполагал Муртаг. Бóльшая часть истории Дурзы оставалась для него загадкой. Гальбаторикс скрывал существование Шейда от своего двора, и Муртаг узнал о Дурзе только во время своих странствий с Эрагоном. Позже, после того как Близнецы притащили его обратно в столицу и вылупился Торн, Гальбаторикс рассказал Муртагу несколько деталей о службе Дурзы, но лишь несколько.
Оглядываясь назад, Муртаг поражался собственному невежеству. И глупости своей самонадеянности. Он искренне верил, что сможет победить Дурзу в Гилиде, без магии и без повышенной силы и скорости, которые давало звание Всадника Дракона. Идиотизм. Дурза убил бы меня еще до того, как понял бы, кто я такой… По крайней мере, мне удалось всадить ему стрелу между глаз. Хотя даже этого оказалось недостаточно, чтобы убить Шейда. На это был способен только клинок, пронзивший сердце, что Эрагон позже и доказал в Тронжхайме.
Жевун кардуса продолжал: — Как только детишки его увидели, они вскочили, попытались броситься к рыбе. Они знали, что поступают неправильно, понимаешь. Но человек велит им стоять на месте и спрашивает, чем они тут заняты. Ну они и выкладывают всё, как на духу, со стыдом.