Шёпот - Анастасия Пименова

— Нет! — выкрикиваю я, потому что не могу видеть, как капли пота уже смешиваются с алыми каплями крови на спине Акселя. — Оставь его! Мы… мы вообще здесь на при чем… Вы…

— Молчи, Брайс, — вырывается единственное слово у Акселя сквозь стиснутые зубы.

Я дергаюсь, но замолкаю, а Дункан этого даже не замечает.

Он ударяет Акселя ещё раз и обходит, чтобы снова остановиться перед нами. Цепь вновь натягивают.

— Знаете, как мы поступаем с такими, как вы, с погаными крысами, — выделяет последние два слова, — мы их заражаем и смотрим на то, как они обращаются и мучаются. А после облегчаем страдания. Убиваем. Вас ждет то же самое, не сомневайтесь.

После этих слов Дункан разворачивается и уходит, а за ним и остальные, что до этого просто наблюдали с безучастными лицами.

Воздух плотный, почти вязкий от жары, боли и страха. Я слышу, как что-то капает, медленно, с ритмом, будто в такт чужому сердцу. Только потом понимаю: это кровь. Капает с Акселя.

Он не издает ни звука. Стоит всё так же, руки в оковах, спина прямая, но плечи… плечи теперь будто стали тяжелее.

— Зачем ты… — я срываюсь, потому что не понимаю. — Зачем ты провоцировал его?

Аксель поворачивает голову, и его взгляд находит мой.

— Обязательно было всё это? И для чего это липовое имя?

— Даже в плену ты всё также много болтаешь, Брайс, — тяжело выдыхает он, и я понимаю, что ему даже больно просто говорить.

— Даже в плену ты не перестаешь язвить, Андерс.

Мои слова вызывает в нем болезненную усмешку.

Отвожу взгляд, чувствуя, как горло сжимается. Ненавижу, что мне страшно.

После бросаю ещё один взгляд на Акселя. Его спина изрезана, но он держится. Он не сломлен.

— Если они действительно собираются нас заразить… — начинаю я, но Аксель перебивает:

— Не думай об этом. Пока не надо.

— А если времени совсем мало?

Он долго молчит. А потом, с усилием, не поднимая головы, выдыхает:

— Тогда думай, как его использовать. Каждую секунду. Потому что мы выберемся отсюда, Брайс.

Аксель замолкает, как и я.

Молчание становится почти ощутимым, как ещё один груз, свисающий с запястий.

Я опускаю голову, позволяя волосам упасть на лицо. От духоты в висках стучит, губы потрескались.

Люди вокруг продолжают жить своей жизнью, будто нас здесь нет, будто тела, прикованные к столбам, не представляют никакого интереса. Кто-то проходит мимо с мешком за плечами, кто-то спорит вполголоса, кто-то смеётся, и лишь изредка в нашу сторону бросают быстрые, колючие взгляды. Будто мы мусор, угроза, чужаки.

Проходит время. Я уже почти не чувствую пальцев.

Кровь на спине Акселя, кажется, больше не течёт. Раны, хоть и не затянулись, но кровить перестали.

— Я назвался чужим именем не просто так. Не хотел, чтобы этот урод знал настоящее.

Я поднимаю голову, удивлённо смотрю на него.

Аксель говорит тихо, спокойно, почти равнодушно. Но в голосе слышится усталость.

— Почему? — всё, что я успеваю спросить.

— Потому что такие, как он, любят власть. А имя — это уже кусок власти. Я не собирался давать ему даже его, — выдыхает он. — Нам нужно будет выбраться этой ночью.

Слова выстреливают, будто приказ. Без эмоций, без сомнений.

— Как? — шепчу я, голос срывается.

Он снова молчит с минуту. Я вижу, как он что-то прикидывает, двигает запястьями в оковах, пробует, прислушивается даже к звукам металла.

— Пока не знаю. Но надо придумать, — медленно выговаривает он. — Сначала нам нужно избавиться от оков. Чтобы это сделать, надо заполучить что-то, чем их можно открыть. Крючок, острый край, кусок проволоки… что угодно.

Я киваю, даже если он этого не видит, когда в груди начинает скапливаться ощущение. Что-то между тревогой и надеждой.

Когда уже становится совсем темно, то в некоторых домах и рядом с ними включается освещение, а наш подиум остается в тени.

Я смотрю на тела рядом, после перевожу взгляд на оковы, пытаясь понять, как освободиться.

Даже если мы достанем что-то, что поможет избавиться от оков, то этот предмет нужно ещё как-то взять в руки.

Единственный вариант, который приходит мне в голову — это подтягивание. Нужно будет схватиться за цепь и подтянуться таким образом.

Чем дольше мы тут проводим времени, тем меньше у нас шансов, ведь силы заканчиваются.

Где-то через пару часов к нам возвращается Дункан в сопровождении двух мужчин.

— Густав, Люси, смотрите, — он достал из кармана колбу с чем-то красным внутри, — это кровь безумного.

Дункан надел перчатки, попросив подержать колбу другого мужчину, и после открыл её.

— Знаете, что с вами будет, если хоть капля попадет внутрь? Вы станете безумными. За этим всегда интересно наблюдать. Порежь её, — отдал он резкий приказ и взглянул на меня, когда другой мужчина подошел с ножом. Я дернулась, но даже не сдвинулась с места. Сам Дункан приблизился и прищурился, смотря на мои руки, — смотрю, тебя уже кто-то резал, Люси. Было больно?

Похоже, он увидел шрам на моей ладони.

Я промолчала, но ощутила взгляд Акселя.

— Режь запястье. Не очень глубоко.

Я даже осознать не успела, как холодная сталь лезвия коснулась сначала кожи обманчиво ласково, а после проткнула её. Мужчина повел лезвие вниз, но не дошел до сгиба локтя, остановившись, когда я стиснула зубы и сдержалась, чтобы не закричать.

Как только приказ оказался выполнен, то он убрал нож и отошел на два шага.

Дункан ухмыльнулся, прослеживая за тем, как с моего запястья потекла кровь.

Он открутил у колбы крышку и макнул туда указательный палец в перчатке, после чего достал и посмотрел на кровь безумного, которую… я даже не хочу представлять, как он её достал.

— Удивительно, как вот это может изменить человека. Да? Люди не верили в конец света, но он настал. А теперь… теперь они хотят это исправить, хотя сами во всём и