"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

— Позвольте представиться - Людвиг Теодорович Штраух. Рожден в Саксонском королевстве в семье потомственных музыкантов. Матушка моя играла на арфе, отец на валторне и фортепьяно. С детства я овладел музыкальным искусством, но рано стал сиротой и вынужден был зарабатывать на хлеб своим трудом.

— Да вы садитесь сюда… в кресло, - воскликнула я. – Замерзли, наверно, сейчас чай принесут. А как вы попали в Россию?

— Один господин выписал меня в качестве капельмейстера для своего оркестра в имение под Петербургом. К сожалению, это был человек не честный, он так и не рассчитался со мной после многолетней службы, дальше я преподавал детям его соседей, когда они выросли, перебрался в город… увы!

Он печально усмехнулся.

— Мне говорили, в Российской империи хороших исполнителей осыпают золотом и цветами, наверно, я был не слишком хорош. Скопить достаточно средств для возвращения на родину мне так и не удалось.

При этих словах Антонио, ворошивший угли в камине, издал сочувственный вздох, а Никифор Демьяныч многозначительно откашлялся. Тем временем Даня начал расставлять на столе тарелки, принес масло и булочки. Я заметила, с каким голодным выражением Людвиг Теодорович посмотрел на еду и тотчас деликатно потупился.

— Данечка, проводи гостя к умывальнику, а потом все вместе сядем за чай.

«С тефтельками, ветчиной и десертом!»

Продолжили вечер разговорами о городах и странах. Людвиг Теодорович вынужден был часто переезжать в Европе и России, много повидал, много перенес. Сначала рассказывал смущенно, но ободренный нашим интересом, скоро увлекся, даже поспорил с Антонио насчет католических храмов, точнее, насчет количества и веса их колоколов.

Антонио утверждал, что самый тяжелый колокол находится в Соборе Святого Петра в Ватикане, но Людвига Теодоровича не соглашался.

— Смею вас заверить, господа, самый тяжелый колокол в Кельнском соборе. Называется «Претиоза» - «Изысканная» за свой чистый мелодичный звук, а весит одиннадцать тонн. Нужны усилия дюжины крепких мужчин, чтобы привести в действие эту громадину.

Потом я принесла из кабинета географическую карту, мы расстелили ее прямо на столе, сдвинув пустые тарелки. Вместе отслеживали маршруты путешествий Людвига Теодоровича. Я пыталась Даньку экзаменовать, и тот бойко показывал русские города, но запутался в европейских столицах.

Людвиг Теодорович его мягко пожурил.

— Как же не знать Вены, молодой человек? Ведь там родился и умер Шуберт, там создавали свои шедевры Моцарт, Штраус, Бетховен и Гайдн.

— Вы нам сыграете что-нибудь? – робко спросила я.

— О, с удовольствием, если позволите! – на впалых щеках Людвига Теодоровича появился румянец. – Но что вы хотите?

— Ах, на ваше усмотрение…

Он отвлеченно посмотрел на стену с тенями от канделябров, прислушался к порывам ветра за окном и вдруг поежился, возможно, представив себя на пустой мрачной улице.

— Wer reitet so spaet durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind;

Er hat den Knaben wohl in dem Arm,

Er fasst ihn sicher, er haelt ihn warm.

Теперь Людвиг Теодорович бросил на меня вопросительный взгляд, будто желая одобрения. А я лишь отдельные слова поняла, смысл стихотворения ускользнул. Вот так барыня, не знающая толком ни одного иностранного языка! Уж Ася Чагина бы так не осрамилась. Они с Перекатовым болтали на смеси русского и французского, часто пропуская какие-то немецкие словечки. Вот что значит классическое дворянское образование.

Я закусила губы, свела брови, якобы в сомнениях, а Людвиг Теодорович с мольбой в голосе продолжил:

— "Mein Sohn, was birgst du so bang dein Gesicht?"

"Siehst, Vater, du den Erlkoenig nicht?

Den Erlenkoenig mit Kron` und Schweif?"

"Mein Sohn, es ist ein Nebelstreif."

И тут меня осенило. Ну, конечно – Erlkoenig! «Лесной царь» Гёте. Читала в переводе В. А. Жуковского. Даже книжку вспомнила в доме бабы Шуры, называлась «Баллады» - мягкий переплет, издательство «Детская литература», 1985 год. Влекла меня эта книжка и пугала одновременно. Там грустные и страшные были стихи: «Кубок», «Ивиковы журавли», «Лесной царь». Картинки Александра Кошкина нагнетали атмосферу мрачной готической сказки безжалостного средневековья.

Девы уходят в монастырь, скупого епископа крысы съедают заживо, мертвые рыцари возвращаются за живой невестой. А как жалко было храброго юношу, которого царь заставил прыгать в морскую пучину за своим кубком! Уф-ф…

— Алена Дмитриевна, вам нездоровится? - наклонился ко мне Никифор Демьяныч. – Время позднее, пора отдыхать.

— Да, - рассеянно отвечала я. – Пока Людвиг Теодорович играет, вы, пожалуйста, приготовьте для него комнату наверху. Он сегодня у нас останется, завтра придумаем что-нибудь.

— Франц Петер Шуберт. Лесной царь, - значительно произнес Людвиг Теодорович, замерев у фортепиано.

Поклонился нам и сел на стульчик, немного сгорбившись. Но вот прикрыл глаза и опустил длинные пальцы на клавиши. Я Даньку обняла и поцеловала в растрепанные волосешки над ухом.

— Завтра стричься будем!

— Ой, божечки, не-ет... - шипит возмущенно и ногой дрыгает.

— Тш-ш… слушай. Чувствуй! Вникай! Я тебе потом расскажу, о чем в сказке говорится.

"Но финал немножечко нафантазирую, изменю, чтобы ты ночью спокойно спал".

Пока звучала музыка, я за Антонио наблюдала. Он сидел на любимой скамеечке у огня, подперев ладонью синеватый гладко выбритый подбородок. Может, тосковал о далекой Италии, о покинутом доме в горной деревушке. Тоже, по словам дедушки, - сирота альпийская.

Отца в горной шахте придавило, мать сгорела от нужды,