Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

В столице я сделал то же самое на второй вечер, в библиотеке, где у нас висела большая карта империи, от Холодного моря до океана, с Каменным поясом посередине.

Коготь на ладони потянул сразу, едва я его взял. Я записал второе показание под первым и сравнил: разные.

[Подсвечу, где скажешь. Угол другой, я вижу по стрелке. Ненамного.]

— Что это ты делаешь? — Варя поднялась с улицы, в шапке, со снегом на плечах, и встала рядом, глядя на компас и на книжку. — Это то, что Лада говорила про тот коготь?

— Да. Направление, куда он тянет. Одно из Москова, одно отсюда.

— И если провести две линии, они где-то встретятся.

— Если он тянет туда, куда тянет, а не просто на восток.

— Дай я проведу. — Она уже вынула из кармана линейку и мелок.

Я отдал ей компас и книжку. Она приложила линейку к Москову, выставила угол по транспортиру из своего чертежного набора и повела линию через полкарты, медленно, не торопясь. Потом вторую, от столицы. Лавка подсветила их снизу, тонко, чтобы было видно, где сходятся.

Сошлись они за Каменным поясом, где города стоят редко и подписаны мелко. У Байкала. Варя постучала мелком по месту, где линии пересеклись.

— Полстраны.

— Больше. Туда и дороги еще нет.

— Мы поедем?

— Точно не сейчас, — покачал я головой. — Может быть, даже не в этом году. Эта вещь лежит в ящике и никуда не торопится, а у нас весной выборы.

Варя посмотрела на меня так, будто собиралась спорить, и не стала.

Хоня в этот момент встал и лег вдоль ящика, как в поезде.

Снизу по лестнице поднялась Зоя, уже закрыв кассу.

— Пока вы катались в Москов, у тебя тут завелся конкурент, — сказала она и остановилась у стола. — Три заказчицы отказались, все три из хороших домов. Я проверила: на Проспекте открылся салон. Называется «Дом Апостофина». И там под стеклом его вещи, настоящие, вроде как.

Варя отвернулась от карты.

[Чьи вещи?]

— Его, — сказала Зоя. — Апостофина. Так, во всяком случае, написано на карточках под стеклом, а карточки там с гербовой печатью какой-то комиссии. Нож для бумаг, чернильный прибор, пара замков, тетрадь. Публика ездит смотреть, как в музей, только в музее не продают артефакты, а там продают.

Варя стерла мел с пальцев салфеткой и подошла ближе.

— И три заказчицы из-за этого отказались?

— Три из тех, кого я успела спросить. Две сослались на родню, третья сказала честно: у Воронова, конечно, хорошо, но школа мастера теперь на Проспекте, а тут просто старый дом. Это не ее слова, если что. Это из газеты.

Я положил компас на книжку. Зоя глядела на меня снизу вверх и ждала, что я спрошу, а я прикидывал: она уже опросила заказчиц, съездила на Проспект и все решила за меня, пока я катался по Москову с котом и ящиком. И решила, скорее всего, правильно.

— Какой газеты?

— Утренней. Там еще приложено письмо, подписано Навским. Что дом у пруда достоин уважения как памятник, но наследие мастера живет не в стенах, а в руках, и руки эти теперь на Проспекте.

[Откуда у них его вещи, Зоя?]

— Не знаю, — сказала Зоя. — На карточках написано «из частного собрания». Чьего, не написано.

[Ты сама видела?]

— Ну, конечно, надо же знать конкурентов в лицо. К тому же я думала, что это обман, и собиралась рассказать тебе по приезде, но, похоже, там все по-настоящему и официально.

— Завтра после обеда я туда съезжу, — сказал я. — Посмотрю, что за конкуренты.

— Мы съездим, — сказала Варя. — У меня после двух занятий нет. И не делай такое лицо.

* * *

«Дом Апостофина» занимал первый этаж углового дома на Проспекте, в той его части, где под тротуаром лежат теплые плиты и снег не задерживается даже в феврале.

Три окна в два человеческих роста и шириной с проспект, за ними свет и бархат, над дверью вывеска золотом по черному, у двери швейцар в ливрее, который открыл нам раньше, чем мы дошли до ступеней. У тротуара уже стояли три экипажа и ждали.

Внутри было три огромных зала, с коврами, огромными люстрами, позолотой и в целом все было «дорого-богато». В первом ходила публика: две дамы с компаньонкой, господин в бобровой шубе нараспашку, молодая пара, еще кто-то за колонной.

Витрины стояли вдоль стен — с товарами, и посередине, застекленные, в которых на бархате, лежали вещи, при каждой карточка с гербом. Пахло воском и духами. У нас в залах так не пахло никогда, у нас пахло деревом и медью. Было сразу видно, что это место для показухи.

Варя взяла меня под руку и пошла рядом: спина прямая, шаг ровный, лицо вежливое. Я поймал себя на том, что рядом с ней подтянулся сам.

Гостей водил и показывал им товары, немногочисленные по сравнению с нами, но, судя по ценникам, исключительные, а также реликвии Апостофина, высокий, узкоплечий человек лет сорока пяти, в хорошем темном сюртуке. Руки у него были рабочие, с темными пятнами от травильной кислоты на пальцах, так что он вряд ли был просто коммивояжером.

— Чернильный прибор, времен его службы при дворе, — произнес он у второй витрины. — Контур питания по ободу, чернила не сохнут и не замерзают. Это на самом деле довольно простая работа, хотя и выполненная с присущей магистру идеальностью. А вот нож для бумаг рядом я не понимаю, и врать вам не стану. Контур на нем замкнут одной линией, без узла. Как это работает, неизвестно до сих пор!

Дамы покивали, как будто что-то поняли. Господин в шубе спросил цену ножа, но мастер с вежливым выражением пояснил, что реликвии не продаются просто так, лишь на специальных аукционах, а для покупки на месте есть товары в общих витринах.

— Контур одной линией, — спросил я, подходя. — Вы ведь пробовали повторить?

Он поднял глаза поверх голов дам.

— Пробовал. И не раз. Линия рвется на замыкании, если нет узла. Выходит, он замыкал как-то иначе. Я читал одно заключение по чтецу из Магерита, там автор пишет, что у таких вещей линия положена от замыкания, а не к нему. Но, хотя я примерно осознаю технологию, повторить не возьмусь. — Он чуть наклонил голову. — А вы ведь и есть тот автор? Приятно познакомиться, Петр Алексеевич.

— Лестно, что вы читали