Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Это твой банк и твое прошлое. Решать тебе.

— Я тебя спрашиваю.

— Он тебе не соврал ни в одном слове, — сказал я. — Это все, что я скажу.

Виктор отошел к другому окну и встал ко мне спиной, руки за спиной. Внизу на лесах перестали стучать, кто-то крикнул, чтобы подали веревку. На площади проехали сани, за ними еще одни.

Я смотрел ему в затылок и думал о том, что сволочью он был старательной, у него на это уходили силы. Теперь силы уходили у него на то, чтобы снова просто жить, и на то, чтобы давить других, их, похоже, не оставалось.

Стоял он долго. Потом сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя ни на кого.

— Мастерскую на Пятницкой, если здание цело, выкупить на имя банка и передать вам в бессрочное пользование. Если не цело, будет другое, не хуже. Людей, кого найдете, собирайте, жалованье на год даст отделение. Заказы по контурным работам с этого года идут к вам, часть, не все, у меня контракт с Шубиным. Моего имени в бумагах не будет. Там это будет погашение старого долга отделения.

— Что-что? — наконец пробормотал Сабуров.

Виктор не ответил, он писал.

— Я вас спрашиваю, что вы сейчас сказали. Мастерскую? Мне? — Сабуров подошел к столу вплотную. — За что? Что я за это должен?

— Ничего. — Виктор поставил подпись и посыпал лист песком. — Это не подарок, это возврат. Бумаги вам принесут, когда дом оформят. Объяснять я ничего не буду, не надейтесь.

— Виктор, — остановил я поток его слов.

— Чего тебе? — рыкнул он, неожиданно потеряв самообладание. — Хотел проверить меня? Посмотреть, что сделал со мной год жизни с живой и здоровой Леной, смотрящей на меня своими глазками олененка каждый раз, когда я даже просто заикаюсь о том, чтобы надавить на поставщиков или конкурентов чуть сильнее? А вы? — он повернулся к Сабурову, — наверняка ждали, что я, как монстр, каким вы меня и считали, прикажу арестовать вас на месте? Что ты ему пообещал? — это снова ко мне. — Он бы не согласился прийти даже ради того, чтобы высказать мне все в лицо, если бы за провал твоей проверки он не получил что-то особенное.

— Илья заканчивает маскировать поврежденный контур, — развел я руками. — Если бы ты снова поступил как гадина, я бы не сказал тебе, где он.

— Умным себя считаешь? — я еще никогда не видел его в таком гневе.

— Вполне.

— Тестируешь меня, как лабораторную крысу? Смогу ли пройти лабиринт собственной совести?

— Я все жду, когда ты решишься сказать что-то вроде: «И не стыдно тебе?» — вздохнул я. — Но, похоже, ты достаточно много думал за этот год, чтобы не позволить себе такого, хотя мысль, уверен, крутится в голове. Считаешь, что я — гнида, раз ставлю эксперимент на друге?

— Сейчас ты скажешь, что я был куда большей гнидой, — Виктор потер переносицу.

— Это даже не обсуждается, — хмыкнул я. — Но дело не в этом. Ты уже взрослый мальчик, быть гнидой — твой осознанный выбор, и хотя я рад, что ты пытаешься исправиться… вроде как, если бы ты решил иное, я бы и слова не сказал. Просто уехал бы обратно в Екатеринград, и все. Ко мне у тебя никаких претензий больше нет, да и, признаем оба, сейчас мое влияние таково, что у тебя просто не получится серьезно мне навредить, даже имея огромный банк за спиной. Так что твоя душа меня не волнует.

— Лена? — он поднял брови.

— Конечно. Она тебя боготворит, это видно, и любит куда больше родителей, как бы это ни было странно. Да, она может, как ты выразился, смотреть на тебя оленьими глазками, когда ты замысливаешь недоброе, потому что по-хорошему, ей не пятнадцать, а десять или двенадцать максимум и она до сих пор считает, что зло бывает только в сказках. Но если бы ты продолжил вести себя как злодей, она бы рано или поздно прониклась этой идеей. Я, да и ты, чего уж там, надрывались все эти годы ради спасения ее жизни не для того, чтобы она набралась от тебя дерьма.

— Я… — он как-то весь осунулся. — Я правда стараюсь.

— Охотно верю. И понимаю, как может быть непросто снова стать человеком, когда столько лет давил в себе человечность. Поэтому, после того что ты предложил Матвею Ильичу, мы с Ильей починим контур в твоем банке и открытие пройдет без сучка и задоринки. Но, думаю, ты и сам понимаешь, что человеку, которому ты испортил жизнь, нужны не только деньги. И, собственно, в самом начале я остановил тебя, чтобы сказать именно это. Ты сейчас фактически предлагаешь ему купить у него его прощение. Сожалею, но, если ты и правда хочешь стать для Лены хорошим братом, это делается не совсем так.

Виктор посмотрел на Сабурова. Тот — на Виктора. Он явно многое понял из нашей перепалки, и теперь видел Виктора другими глазами, но это по большому счету мало что меняло. Как я сказал недавно Ивану Архиповичу, важна искренность.

— Я… — Виктор сглотнул. — Я прошу прощения за то, как поступил с вами и вашим делом. Вы этого не заслужили и моему поступку нет оправданий. Я не собираюсь врать, что буду вымаливать прощение или каяться до конца дней. У меня нет на это времени. Но я правда сожалею.

Сабуров молчал несколько долгих секунд, а потом вдруг низко поклонился Виктору.

— Спасибо вам, — произнес он, после чего развернулся и просто вышел, прижимая шапку к лицу.

* * *

Узел мы поправили за час, как и ожидалось. К двум часам дня от узла Сабурова остались лишь ровные линии контуров.

В полдень назначенного дня, когда часы на башне отбили двенадцать раз, в операционном зале стало тесно. Двести с лишним человек, если считать по шубам в гардеробе, и это был чуть ли не весь Москов, который что-то значил: лица, которые я видел в газетах, и лица, которые в газеты не попадают, потому что платят за это.

Князь с семьей стоял у возвышения, сухой человек с усталым лицом, рядом княгиня и трое детей, младший все время тянул старшего к двери в хранилище, и его все время возвращали. Илья, Сема и я встали справа от лестницы в хранилище, так, чтобы видеть и дверь, и зал. Кряжин стоял за спиной у Виктора, шагах в двух.

Виктор говорил с площадки у двери хранилища, коротко и без удовольствия.

— Банк открыт. Хранилище внизу, два зала и малый, ячейки