Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— А если я устану? Учить, объяснять, быть мудрой и понимающей, как ты.

— Тогда скажешь мне. Вместе что-нибудь придумаем.

Ася помолчала, потом взяла со стола мел и сунула в карман.

Наверху, в столовой, все уже сидели за столом, дожидаясь ужина. Даша вошла вскоре после нас и с порога начала:

— Простите, я не знала, что так получится, я не…

— Стоп, — сказала Ася. — Вот тебе первый урок, колдовство потом. Не извиняйся, если не виновата. Ни передо мной, ни перед кем.

Даша стояла в дверях и молчала. Видно было, что ей опять хочется извиниться.

— Садись, — сказала Ася. — Теперь ты официально часть этого дома. Привыкай.

Сема внес пирог. Яблочный, в высокой форме, тот самый, который Даша пекла к Новому году.

— По Дашиному рецепту, — сказал он. — Это за ученицу.

Зоя молча подвинула тарелки.

[У меня в доме две колдуньи. Такого еще не было.]

Даша села, и Сема положил ей первый кусок. Никто не начинал есть, пока она не взяла вилку.

* * *

Магограф застучал в девятом часу, когда я сидел над чертежом дверей для малой канцелярии и пытался понять, зачем двору четыре двери там, где хватило бы двух.

[Петя, тебе лента идет. Из Новограда.]

Из Новограда мне писали редко. Сема каждый месяц получал оттуда письма от матери, длинные, на трех листах, с приписками отца на полях, но магограммы в Лавку из Новограда не приходили, по-моему, ни разу. Я отложил карандаш и пошел в комнату магографа.

Аппарат еще стучал. Лента ползла из щели, подрагивая, и ложилась кольцами на поднос. Я дождался, пока стук оборвется, и оторвал ее.

Подписано было: Лука Матвеич Жаров. Я не сразу вспомнил, но потом память все-таки подтянулась: ратуша, купель, зеленая вода, из которой я вылез, не чувствуя рук, и широкий краснолицый человек в купеческом сюртуке, который первым подошел ко мне после обряда и с порога перешел на «ты».

Хлеботорговец из Новограда, лет шестидесяти, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Он звал меня в Новоград, не по делам Ложи, а просто так, пирогов поесть. Я обещал, но прошло три года, я был в Новограде один раз, по делу, и до него не доехал, хотя от трактира Петровых до его улицы было, как я теперь понимал, минут десять ходу.

«Петр. Банк, с которым я работаю двадцать лет, не продлевает мне кредит. Причин не называют. А знакомый человек из того же банка советует по-родственному быть весной в определенный день в отъезде, тогда, говорит, все уладится. Думаю, ты понимаешь, что это значит. Лука».

Я прочел это два раза. Что это значит, я понимал. Ему говорили не появляться в день голосования.

[Я прочла и не поняла. А если человека в тот день просто не будет? Ну уехал, и что? Я понимаю, что это важно, но не понимаю, чем. Мы с тобой читали про Ложу, но в правила выборов я, признаться, тогда не вникала.]

Я сел на стул у аппарата. Объяснять было лучше вслух, вслух самому становилось яснее.

— Голосующих в книге рода триста восемьдесят семь человек. Чтобы стать главой, мне нужно сто девяносто четыре. Больше половины всех, кто в книге, а не больше половины тех, кто проголосовал. Разницу понимаешь?

[Понимаю. Если человек не пришел, он не просто не голосовал. Он как бы против.]

— Да. Пришел и голосовал против, или не пришел вовсе, для счета это, в общем, одно и то же. А вот если пришел, но не проголосовал, то как бы за. Так старейшины придумали, чтобы на бумаге выглядело по-честному.

[Это как? Пришел и молчишь?]

— Да. Странно, но так. Вроде как «воздержался». Голос тайный, шифрованный, имени на нем нет, кто как голосовал, не узнает никто, и я тоже. Голосуют либо здесь, в столице, на съезде, либо у себя в городе, у старшего из Смарагдовых. У старшего есть машинка, она передает голос сюда по закрытой линии. И все разом, в один час, где бы ты ни был.

[А если в городе нет старшего?]

— Тогда ехать в ближний, где есть.

[И Луку «по-родственному» попросили не появляться.]

— Иначе ему закроют кредит, на котором держится его дело.

Я сложил ленту вдвое. Голос купить нельзя: он тайный, и тот, кто его купил, никогда не узнает, что получил за свои деньги. Но пустой стул купить можно. Неявка видна всем, и платить за нее уже вполне резонно. И это было умно. Тихо, технически законно и подло.

У кого в этой стране есть деньги, чтобы покупать пустые стулья десятками, потому что Лука Жаров явно не был единственным, и причину это делать, я знал. И это были не старейшины.

Они жили в этом же городе, и один из них, помнится, обещал мне, что я пожалею. Но у меня в руках была одна лента от одного человека, которому ничего не сказали прямо. Лента ничего не доказывала.

[Это они? Те двое?]

— Я не знаю.

[Петя.]

— Думаю, что да, Лада. Но думать и знать разное, и если я приду с этим к старейшинам, мне скажут, что у меня разыгралось воображение, и будут правы. Сначала надо понять, кто давит и на скольких. Потом будем думать, кто.

[А потом мы ответим.]

— Потом, — сказал я.

Она замолчала. Это было не согласие, я ее знал. Это было «ладно, я подожду, но я запомнила».

Я сел к аппарату и отбил Луке ответ. Тоже коротко.

«Лука Матвеич. Ни на что не соглашайся и ничего не подписывай. Запиши, кто, когда и что именно тебе сказал, слово в слово, с датой. Кредит я тебе найду. Про тот день поговорим отдельно. Петр».

Аппарат отстучал последнее слово и затих. Я сидел еще минуту, глядя на пустую щель, из которой больше ничего не ползло, и думал, что на пироги мне надо было ехать еще два года назад.

Список я вел с ноября. Обычная тетрадь в коленкоре, по странице на букву, по строке на каждого. Имя, город. У тех, о ком я что-то знал, еще и чем человек живет: Лука торговал хлебом, Ртищев служил в столице по какому-то ведомству, Куницын сидел в Верхневолжске, братья Рогожины гнали лес и так далее.

Правда, таких строк, с третьим столбцом, было меньше половины. Но вечером я все равно разложил тетрадь на