Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Свое дело, — бормотал я вслух, в том числе Лавке. — Торговля, завод, подряд, лавка… У кого свое дело, у того почти наверняка кредит, заем или что-то такое. А где кредит, там возможность надавить.

[Это догадка.]

— Другого сейчас у меня просто нет.

[Ладно. Смотри. Тех, кто точно за, я считаю так: кто сам к тебе приходил, кто писал, кого Лазарев успел объехать, и они не отказались, кто тогда, на ритуале, руку искренне жал, и ты их помнишь.]

— По грубым подсчетам выходит около ста двадцати, — за три года, хотя моими заказчиками они становились не так часто, я так или иначе встретился с немалым числом Смарагдовых, куда большим, чем можно было ожидать.

[Против, по тому, что ты про них знаешь, человек семьдесят. Далеко, за границей, в таких местах, откуда к полудню не доедешь, человек шестьдесят. Остается около ста сорока. Вот они и решают.]

— Да. И если из них купят половину, мне нужны будут почти все остальные.

[Петя. А Луке кредит вернут? Вот пройдут выборы, он придет голосовать, а дальше что? Банк ведь не сам по себе передумал. Я к тому, что если ты попросишь людей идти, то за это заплатят они, не ты. Это надо понимать, прежде чем просить.]

— Я понимаю.

Утром Лавка ушла в Грозов. Там, через час после открытия, Зоя заглянула ко мне в мастерскую: ко мне пришла дама.

Аделаида Кирилловна Верещагина сидела в комнате бесед, прямая, как линейка, в темном платье с изумрудной брошью на груди, и смотрела на меня своими странными, очень молодыми глазами.

В мою первую зиму в Грозове, на собрании Ложи, она подошла ко мне с бокалом и за полчаса рассказала про всех, кто был в зале: кто чей, кто кому должен, кто с кем не разговаривает с позапрошлого года.

Про Грозовскую Грань я тогда узнал от нее больше, чем от графа Залесского. Она была старшей Смарагдовых в Грозове, и это значило, что машинка на голосовании стояла у нее.

— Спасибо, что пришли, Аделаида Кирилловна, — вежливо кивнул я.

— Не за что, — кивнула она. — Я не буду отнимать у вас утро, Петр Алексеевич. Вы написали, есть ли у меня какая-то информация о выборах, что я сочту странной?

— Точно так. Аделаида Кирилловна, вы переписываетесь со старшими соседних городов?

— Со всеми, с кем стоит.

— Мне надо знать, случалось ли такое, что кто-то из рода внезапно сообщал, что его не будет на месте в день выборов?

Она не переспросила, зачем. Она открыла сумочку и достала два конверта.

— Все-таки я подумала не зря. Это пришло на прошлой неделе. Одно из Верхневолжска, другое из Белоречья. Я их принесла, потому что они странные, и я два дня думала, кому их показать. Как вы и сказали, оба пишут, что в тот день приехать не смогут. У одного крупная сделка за границей, как раз в эти числа, никак не перенести. У другой дочь в дальнем городе родит в те дни, и она должна быть при ней. Оба извиняются. Оба очень вежливо. Но я знаю их обоих. У первого отродясь не было дел за границей. А дочь второй должна родить только в конце июня.

— Понятно, — я нахмурился. — А есть что-то про долги?

— Про какие долги?

— Про кредиты. Про банк. Пишут что-нибудь?

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем надо было для ответа.

— Петр Алексеевич. Про долги пишут только в банк. Мне такое не сообщают.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы спросили?

— На всякий случай, — вздохнул я. — Сейчас была бы полезна любая информация.

Она чуть усмехнулась одними губами и убрала конверты.

— Я вас попрошу об одном, — сказал я. — Собирайте такие письма. Не только те, которые вы сочтете подозрительными, вообще все, что касаются выборов и внезапной смены планов или еще чего. Только тихо. Если по городам пойдет слух, что барон Воронов считает, кто не придет, те, кто не придет, перестанут даже извиняться.

— Это я могу, Петр Алексеевич.

Она встала. Я встал за ней.

— И вот что, — сказала она уже у двери, не оборачиваясь, застегивая перчатку. — За Грозов не переживайте. Грозов придет весь.

— Благодарю, — я кивнул и улыбнулся.

* * *

Столичных Смарагдовых в книге рода было десятка четыре. Адреса я знал не все, но те, у кого в моей тетради стоял кружок, нашлись легко: у чьего дела есть вывеска, того найти несложно.

Я выбрал десятерых самых подходящих под профиль, и пошел по ним с рабочими поводами. Кому накопитель в лавку, кому защиту на контору, у кого купить товар.

Первый торговал скобяными изделиями в переулке за Плотиной. Лет сорока, в фартуке, с карандашом за ухом. На мой заказ обрадовался, достал книгу, записал. Когда я помянул одну старую книгу, по которой мы с ним, кажется, еще и родня, он кивнул, не поднимая глаз. Когда я спросил, не собирается ли он весной на съезд, он закрыл книгу.

— Барон, вы по делу или как?

— По делу.

— Тогда заказ я принял, к четвергу будет. А про весну мне сказать нечего.

Он сам открыл мне дверь и держал ее, пока я не вышел.

«Понятно».

[Что понятно? Он тебя выставил!]

«Он явно боится. Уверен, ему тоже чем-то угрожают. Навский с Устюговым в столице, не удивительно, что по местным они прошлись первым делом».

Пятый обретался на канале, у него был кожевенный склад. Пожилой, тяжелый мужчина, в суконной поддевке, он водил меня по складу полчаса и говорил о коже, и я ему дал наговориться. Потом он отослал приказчика на другой конец склада, закрыл за ним дверь и сел на тюк.

— Что же, ладно, довольно игры на публику, — я невольно усмехнулся. Он явно был куда умнее, чем могло бы показаться. — Я знаю, зачем вы пришли, Петр Алексеевич. Не за кожей.

— Не за ней. Вас тоже «просили» не приходить на выборы?

— Да, — он потер лицо ладонью. — Векселя мои скупили. Все, какие были, у трех разных людей, за одну неделю. И предъявили. Разом. Приходил человек из банка. Бумага банка, подпись банка. Говорил, что отсрочку дадут, большую, на год, если я буду не в городе. Я спросил, кто велел. Он сказал, что он служащий и передает, что ему велено.

— Какой банк?

— А что вам банк? Банк тут такой же, как я. Ему тоже велели.

Я не стал спорить. Он