Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

Все это очень четко указывало на Навского.

— Все, — сказал я. — Это уже точно не воображение. Правда, непонятно, где тут Устюгов. Хотя, возможно, он просто лучше маскируется.

[И что теперь? Ты теперь к ним пойдешь? К этим двоим?]

— К ним я не пойду, — покачал я головой. — Что к ним идти? Они скажут, что первый раз слышат, и что мы докажем? Уверен, ни одной бумаги они лично не подписывали, даже эти двое достаточно умны, чтобы такого не делать. Я пойду к Явскому.

[Ты ему обещал до выборов не ходить.]

— Обещал. Но это уже не мое личное дело.

К Явскому я поехал на следующий день, с папкой.

В комнатах за Священной рощей на стенах были новые полки, светлого дерева, и на них стояло вдвое меньше, чем до того, как при нашем разговоре Явский все тут расколотил: что разбилось, того не вернешь. Ваз не было вовсе. Сам он сидел там же, где в прошлый раз, в кресле у окна, в домашнем сюртуке, и смотрел на меня без всякой радости.

— Мы с тобой договаривались, Петр. До выборов меня не трогать. Я не ручная собачка, я тебе это говорил.

— Говорил.

— И что?

— И ничего. Я к вам не по личному делу.

Я положил папку ему на колени. Он не открыл.

— Ты меня не слышишь. Мне все равно, личное или чье-то чужое. Выборы пройдут, ты выиграешь или проиграешь, и тогда мы поговорим. Ну… либо я поговорю с твоей могилой. А до того не приходи.

— Иван Архипович. Если то, что лежит в этой папке, мое дело, порвите ее и выгоните меня. Я уйду, слова не скажу. Но мне кажется, что чужая Грань сейчас решает, кто из Смарагдовых будет голосовать в мае. Это дело рода. А дело рода больше ваше, чем мое, потому что вы старейшина, а я пока только наследник.

Он посмотрел на меня еще раз, и открыл папку.

Читал он долго. Потом закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Извини.

— Что, простите?

— Ты сам говорил про искренность! — рявкнул он, тут же выходя из себя. — Ты, Петр, мне не друг. Ты это знаешь. Но ты свой. У тебя кольцо, у тебя кровь, ты в книге, и ты, хочу я того или нет, наш. А эти чужие. Чужая Грань для нас всегда хуже своего, даже такого, как ты. Так что извини, что едва не проигнорировал нечто подобное.

— Хорошо, что не проигнорировали.

— Да уж. — Он вздохнул. — Вот что я сделаю. Я свяжусь со всеми, кто меня поддерживает, узнаю, кого шантажировали, и постараюсь убедить их, что это ничего не стоит, и что род в случае чего поможет. А потом я позову сюда Парскую и Жгутова, и ты приходи, чтобы показать им это.

— Идет.

Я встал. Он не встал, и руки мне не подал, но мне от него это и не требовалось.

* * *

Письмо от Явского пришло через три дня, в одну строку: во вторник, к двум, с бумагами.

Они приехали порознь, с разницей в четверть часа.

Любовь Ильинична Парская была высокая, сухая, в сером, с изумрудом в кольце на правой руке. Федор Кузьмич Жгутов, грузный, с тростью в руке и с тяжелой одышкой.

Первый раз я увидел их три года назад у себя в Лавке: они приехали в Грозов посмотреть, что за наследник вылез из-под земли. Потом была купель, и там они стояли в чеканных масках с изумрудом во лбу и, по сути, с ними наше общение на том и закончилось.

Из троих Явский был самым пожилым и самым мягким, и он их явно боялся, хотя, раз он сумел продержаться до сих пор, значит, у него были свои методы.

Явский говорить не стал. Он подвинул папку, которую я принес, на середину стола и сказал: «Читайте». Я молчал. За окном в роще орали грачи.

Парская читала быстро и, прочитав, передавала Жгутову, а Жгутов читал медленно, шевеля губами на цифрах. Когда до него дошла лента Виктора, он отложил ее, не дочитав, и посмотрел на меня.

— Это твоя беда, барон. Не наша.

— Федор Кузьмич, — сказал Явский.

— Я скажу, Иван Архипович, а ты подожди. Это его беда. Пока у рода не было наследника, чужие Грани нас не трогали. Он вылез со своим кольцом, и Топаз полез к нам. Он их на нас навел. Он сам.

Я подождал, не скажет ли кто за меня. Не сказали. Но с другой стороны было более чем очевидно, что это просто провокация, и молчание Парской и Явского было ожиданием того, как я на нее отреагирую.

— Вас не трогали так долго, что Топаз, похоже, решил, что Изумруды продаются по цене векселя, — развел я руками. — Если вы считаете, что это обо мне, оставьте папку себе. В ней нет моих долгов. В ней долги ваших людей. Вот только если род это проглотит, следующий из вас, кто станет главой, так и останется под Навским и Устюговым. И не говорите, что вы недостаточно умны, чтобы этого не понимать.

Жгутов засопел и поднялся, взявшись за трость. В комнате стало чуть жарче от маны, а в его глазах загорелись отблески ало-синего колдовского пламени.

— Он тебя уел, — хмыкнула Парская. — Тебя предупреждали, что этому мальчику палец в рот не клади, но ты, как всегда, не послушал. Сядь и не позорься дальше.

Он фыркнул, но сел.

— Кто из наших пойдет голосовать, решает не чужая Грань, — сказала она. — И не барон Воронов. В книге рода триста восемьдесят семь имен, и каждое из них внесено туда при нас или при наших отцах. Если Устюгов и Навский скупают наших, то это наше дело. Общее.

— Если мы сейчас подпишем, мы встанем за него, — буркнул Жгутов, хотя он уже явно и сам понимал, что препираться нет смысла и проверка уже давно закончилась. Ему я, похоже, не нравился больше, чем всем остальным.

Насколько я знал, Явский запросил у них подписать официальную претензию Грани Топаза. К сожалению, Устюгов, а значит и грань Жемчуга, никак в этом деле не засветилась.

Парскую его комментарий явно взбесил.

— Мы встанем за свой род! За кого он сам, мне все равно, и вам должно быть все равно!

— Любовь Ильинична права, — сказал