Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

Денег хватало: своих, а теперь и тех, которыми мог распоряжаться глава Грани. Следа рода в этом доме я оставлять не хотел, для того и чужой человек с чужим именем.

А через пару дней пришел посыльный от князя. Молодой человек в штатском, со спокойным лицом, назвался не по имени, а по тому, от кого пришел: от князя Глеба Андреевича Романова. Того самого, что отдал Лавке заказ двора.

— Работа по архиву принята, — сказал он. — Его сиятельство просил передать вам благодарность. И еще он просил передать, что Ее Величество желает видеть мастера. В следующую среду, в четыре часа. За вами пришлют.

Вторая встреча с императрицей, уже как главы Грани.

Ложа и престол столетиями делали вид, что другого не существует. Прямо позвать главу Грани двор не мог, это значило бы признать, что Грань есть. Но мастера, который только что сдал работу, позвать можно было в любой день. И мастер мог прийти.

Я стоял у прилавка и думал о том, о чем главе Грани думать было не принято: о короне. Навский и Устюгов, две Грани против одного Изумруда означали войну родов, которой я не хотел.

И о том, что над всеми Гранями, сколько их ни есть, стоит еще одна, та, что носит корону, и она сильнее любых двух. И что, если эта сила захочет сделать ход, Изумруда в этом ходе никто не увидит.

* * *

Явский позвал меня сам, запиской, за два дня до среды.

Говорить он позвал к себе, в те же три комнаты за Священной рощей. Окно было открыто, и из рощи тянуло теплом и пылью. Во дворе кто-то стучал по железу, не торопясь, с перерывами.

Парская сидела у стола, спиной к окну, и когда я вошел, не встала, только кивнула. Жгутов сидел тоже, но не у стола, а у дальней стены, на стуле, который для этого разговора, похоже, принесли из другой комнаты. Он посмотрел на меня, когда я вошел, и отвернулся.

— Садись, глава, — сказал Явский и сам сел первым. — Чаю не предлагаю, остыл. Вопрос у нас один. Что ты хочешь от нас?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Бывает. Я хочу, чтобы род жил, как жил. Я не собираюсь ничего менять, Иван Архипович. Но…

— Всегда есть «НО»… — буркнул Жгутов.

— Есть еще Навский и Устюгов, — договорил я.

Явский поморщился, как от застарелой зубной боли.

— Я так и думал.

— Я сказал залу, что за Смарагдовых решают Смарагдовы. Эти двое решали за нас слишком долго. Можете считать это местью, мне и правда хочется поквитаться с ними за то, что из-за них перенесли мои родные. Но также это для того, чтобы в следующий раз им не пришло в голову к нам соваться. Вернее, для того, чтобы следующего раза не было вовсе.

— Петр Алексеевич, — спокойно произнесла Парская. — У Топаза людей больше, чем у нас. У Жемчуга денег больше, чем у Топаза. Вы хотите ответить сразу двоим, которые сильнее нас даже поодиночке, и говорите мне, что род будет жить, как жил. Так не бывает. Я хочу знать, чем за это заплатит род.

— Ничем не заплатит.

— Это не ответ.

— Это именно он, Любовь Ильинична. Никого из рода под удар я не поставлю. Ни один не поменяет своих дел, не закроет лавку, не уедет из города и не подпишет ничего, чего не подписал бы без меня. Войны родов не будет. Если хоть одно из этого окажется неправдой, вы оба, — я посмотрел на Явского, — будете иметь полное право сказать мне об этом в лицо, и я соглашусь и приму меры.

— А способ?

— Способ есть. Но пока что мне нужно его доработать. Вы узнаете обо всем первыми в роду, я обещаю.

Она помолчала. Во дворе опять ударили по железу, и в перерыве между ударами было слышно, как в роще кричит какая-то птица.

— А платить, если он не сработает, будем мы?

— Он сработает, — улыбнулся я. — Я выиграл в одиночку против вас троих, неужели вы думаете, что с вашей помощью я не справлюсь с Навским и Устюговым?

— Это точно не хвастовство и бравада, Петр Алексеевич? — нахмурилась она. — Не самоуверенность, вызванная победой на выборах и становлением главой Грани?

— Это уверенность в себе, — пожал я плечами. — Точно та же, с какой я шел на выборы. Если считаешь, что можешь провалиться, то шансы на это резко возрастают. Самоуверенность — это недооценивание противника и переоценка собственных возможностей, а не твердое заявление о том, что победишь.

Она смотрела на меня долго, и я не отвел глаз. Потом повернула голову к Явскому, передавая ему слово.

— Я скажу о своем, — начал он. — У меня предприятия. Несколько десятков. Если ты начнешь, Петр, и они ответят, то первое, что они сделают, это ударят по ним, а также по всем остальным, кто на виду. Я не прошу меня беречь, я все-таки не барышня. Я прошу знать заранее. За день, за неделю. Чтобы я успел своих людей отвести.

— Я ведь сказал, что вы узнаете первыми, что за недоверие?

— Вполне обоснованное.

— Зря. — Я покачал головой. — И давайте разберемся с этим на берегу. У вас троих на меня были свои планы, в которых одним из вариантов было мое убийство. Я это знаю, вы это знаете, и не удивительно, что между нами нет большой дружбы. Но теперь я — глава Грани, а вы — старейшины Грани. В делах, касающихся Грани, мы на одной стороне, что бы ни было. Я не пойду против вас, не стану ничего от вас скрывать, если это сделает хуже или даже если не сделает лучше, и от вас жду того же. Это не вопрос присяги, что вы принесли, а вопрос доверия и искренности. Иван Архипович знает, о чем я говорю.

Явский поморщился.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен.

— Я тоже, — кивнула Парская.

— Я тоже, — подал голос Жгутов.

— А вас никто и не спрашивал, — улыбнулся я ему обезоруживающей улыбкой.

— Векселя, — сказала Парская. — Чтобы вы знали. Топаз после нашего протеста вернул их держателям. Все, какие скупил. Сам, без запроса. Я получила подтверждение уже из более чем двадцати городов. Похоже, после назначения вас главой они все-таки решили, что настолько наглые методы использовать не стоит.

Это было, конечно, хорошо. Но это не значило, что Навский и Устюгов не готовили ничего больше. И пока они думают и планируют,