"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Кондрат — Кондратий Ильич Мохов, сорока двух лет, мещанин города Луги, дважды судимый за кражу со взломом, — заговорил на четвёртые сутки.

Допрашивал его не Морозов: Морозов лежал в Обуховской больнице и первые три дня вставал только для того, чтобы дойти до окна.

Допрашивал Свешников, и допрашивал по методе, которую перенял за два месяца: без крика, разложив улики по порядку и начав с того места, где человек считает себя обиженным.

Мохов признал: убийство Верейской Ольги Дмитриевны на льду у Тучкова моста в феврале тринадцатого года; проникновение в ссудную кассу Пыжова в декабре двенадцатого и похищение оттуда предмета; трижды — проникновение в квартиру чиновника Морозова; наём мещанина Пахома; передачу денег с запиской; и покушение на убийство чиновника при задержании.

О хозяине он не сказал ничего.

Не запирался — просто молчал, и молчал так, что Свешников после сказал Морозову: «Он его не выгораживает, Александр Петрович. Он его боится и через год после отставки».

Единственное, что он объяснил, — зачем всё это делал.

— Хотел, чтоб взял обратно, — сказал он. — Я думал: уберу этого — и он увидит, что я нужен.

— Он вас и сдал, — сказал Свешников.

Мохов на это долго молчал, а потом сказал фразу, которую ротмистр записал дословно и после пересказывал Морозову дважды:

— Значит, я всё правильно понял. Он всегда так делает. Я думал, я один такой.

Морозова эти четверо суток лежали тяжелее раны.

Он лежал в общей палате на двенадцать коек, у окна, и в первый день не мог даже читать. Свешников приезжал дважды в сутки и докладывал — коротко, по-военному, как докладывают начальнику: взят, молчит, признал то-то и то-то.

И всякий раз, слушая, Морозов ловил себя на одном и том же.

Он не чувствовал ничего.

Год он искал этих двоих: фельдшера, который ударил, и того, кто взял вещь с полки и год спустя влез к нему в комнату. Обоих взяли. Оба сидят. Дело, из-за которого он год не спал, закрыто.

А внутри было пусто — так же, как в новогоднюю ночь, когда Стеша спросила: и что, легче?

Не легче. И он теперь понимал отчего.

Он искал не убийц. Он искал объяснения — и, взяв обоих, узнал только то, как это было сделано. Зачем и почему в чужом теле проснулся именно он, не знали ни фельдшер, ни Кондрат, ни, кажется, тот, кто ими распоряжался.

Гельмерсен приехал в больницу шестнадцатого января.

Он вошёл без доклада, поставил на тумбочку корзину с апельсинами — жест до того чиновничий, что Морозов чуть не засмеялся, — сел на табурет и сказал:

— Ну-с. Как вам мои апельсины?

— Пётр Августович, — сказал Морозов, — я вас прошу об одном. Не начинайте с апельсинов.

— Хорошо, — сказал статский советник. — Тогда начну с главного. Перевод ваш в Москву выхлопотал я.

Морозов молчал.

— Я, — повторил Гельмерсен. — В ноябре. И представление о ваших «непроверенных обстоятельствах» подано тоже по моей просьбе, третьим лицом, чтобы оно не выглядело исходящим от меня.

— Зачем?

Гельмерсен снял очки и стал протирать их платком.

— Затем, что в конце октября в департаменте начали интересоваться вами всерьёз, — сказал он. — Не я. Другое отделение, по другой линии, и по линии, с которой мне спорить не по чину. Их интерес был простой: чиновник, за год раскрывший шесть убийств, состоящий в личных сношениях с лицом из наблюдательного дела, поддерживающий знакомства в преступной среде и имеющий в формуляре пробелы. У них это называется «подлежит выяснению».

— И что бывает после выяснения?

— По-разному, — сказал Гельмерсен. — В лучшем случае — дознание, освидетельствование, увольнение по болезни. В худшем — то же самое, но с содержанием под стражей на время дознания. Александр Петрович, вы человек умный: вы понимаете, что первое же серьёзное выяснение вашей биографии кончится не в вашу пользу.

Морозов посмотрел на него.

— Что вам известно?

— Ничего, — сказал статский советник спокойно. — И это чистая правда. Мне известно только то, что вы сами написали в докладе, и то, что о вас доносил ротмистр. Из этого не складывается ничего связного, и я, как человек опытный, знаю: когда о человеке не складывается ничего связного, значит, связное есть, но лежит там, куда я не хочу заглядывать.

Он надел очки.

— Оттого я и сделал единственное, что мог. Я выхлопотал вам перевод, и выхлопотал его в чине и с прибавкой, чтобы это выглядело поощрением, а не удалением. Человек, переведённый с повышением, перестаёт быть интересен: он больше не в Петербурге, он не при деле, он не под рукой. Дознание о его личности откладывают, а через полгода оно умирает само, потому что у всякого отделения есть более срочные дела.

— То есть вы меня спрятали.

— Я вас убрал, — сказал Гельмерсен. — Убрал так, как убирают человека, которого хотят сохранить. Это, Александр Петрович, единственный способ, каким в нашем ведомстве можно кого-нибудь спасти: не защитить, а вывезти.

Морозов долго молчал.

— А запрос о метрической выписи?

— Уйдёт, — сказал статский советник. — Я не могу его остановить: он назначен по акту ревизии, а ревизию назначил я сам, и остановить её значило бы объяснять, зачем. — Он посмотрел прямо. — Ответ придёт в феврале или в марте. И придёт он в Петербург, а не в Москву. Что в нём будет — я не знаю. Но знаю, что бумага из губернии, пришедшая на имя чиновника, который здесь больше не служит, ложится в дело и лежит там годами.

— А если её прочтут?

— Тогда, — сказал Гельмерсен, — вам придётся объяснять, и объяснять уже мне, потому что дело о вас веду я. — Он поднялся. — Постарайтесь к тому времени быть мне полезным. Это лучшая защита, какая существует в нашем ведомстве.

Он взял шляпу и уже в дверях, не оборачиваясь, прибавил:

— И ещё одно, к делу не относящееся. Ревизию я назначил седьмого числа. А в вашу квартиру влезли второго. Я об этом узнал третьего, из вашего же рапорта, и до сих пор не могу отделаться от мысли, что кто-то знал о моей ревизии раньше меня.

Из больницы Морозова выписали восемнадцатого января, под расписку, с наказом две