"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— С чего вы так уверены?

— С того, Спиридон Афанасьевич, что я за тридцать лет ни разу не встретил убийцу, о котором соседи сказали бы: дурной человек, мы всегда знали. — Он свернул таблицу. — О таких всегда говорят: тихий, работящий, детей любит. Всегда. Это, если хотите, самая надёжная примета из всех.

Гурьяна Черемных взяли ночью, на извозчичьем дворе, в его каморке при конюшне.

Он не сопротивлялся, но и не испугался, и это Морозов отметил первым: человек, поднятый с постели полицией, обыкновенно либо кричит, либо трясётся. Этот сел на койку, посмотрел на бумагу, потом на Гвоздёва, потом на двух городовых — и молча стал натягивать сапоги.

Обыск в каморке дал следующее.

Двести восемьдесят рублей, зашитые в тюфяк.

Семь пар сапог — разных размеров, ношеных, стоящих рядком под нарами.

Три пояса, кожаных, с распоротой изнанкой.

И — на дне сундука, под тряпьём, — каменная фигурка в пол-ладони, тёмная, тяжёлая, с изображением свернувшегося зверя.

Морозов взял её в руки при понятых, при свете фонаря, и не почувствовал ничего.

Он всё-таки задержал её на ладони на секунду дольше, чем требовалось для описи, — и поймал себя на этом, и рассердился.

Полтора года он ждал случая подержать одну из этих вещей в руках при обстоятельствах, когда её можно взять законно. И вот держал — и не чувствовал ни тепла, о котором говорил Севастьянов, ни тяжести, ни голоса, ни чего бы то ни было ещё.

Кусок тёмного камня в пол-ладони, весом фунта в полтора, с грубо вырезанным зверем на боку. Работа старая и, если судить непредвзято, скверная.

Из-за такого камня в этом городе за полтора года умерли восемь человек — правда, умерли не из-за него, а из-за ста пятидесяти рублей, зашитых в пояс.

И это, подумал Морозов, кладя фигурку на стол, самое отвратительное во всём деле: вещь тут ни при чём. Она просто ехала домой в тряпице у мужика, которому не повезло.

При дневном свете и при огне она была куском тёмного камня, и всё.

Он положил её на стол и велел внести в опись, и всё это время думал не о ней, а о семи парах сапог, стоявших рядком под нарами.

Восемь человек. Сапоги он снимал, но не продавал.

— Гурьян Осипович, — сказал он уже в отделении. — Отчего вы сапоги не сбывали?

Черемных посмотрел на него исподлобья.

— Хорошие сапоги, — сказал он. — Жалко.

Это была первая фраза, которую он сказал.

А главное Морозов узнал не от него.

Мальчика нашли на пятый день после ареста, и нашли не по показаниям Черемных — тот молчал о нём каменно, — а по показанию работника с того же двора, который в понедельник вечером видел, как Гурьян уводил со двора парнишку в сибирском полушубке «за ворота, к прудам».

Мишу Скоблина нашли в Красном пруду, у самого берега, под слоем прошлогодних листьев и мусора, в двухстах саженях от того места, где убили его отца.

Морозов был при этом.

Он стоял на берегу, пока его доставали, и после подписывал протокол, и лицо у него было такое, каким оно бывало на всяком осмотре за тридцать лет службы, — то есть никакое.

А вечером он пришёл к себе, сел на кровать не раздеваясь и просидел так до трёх часов ночи.

Двенадцать лет. Мальчик увидел на площади человека, который увёл его отца, и побежал за ним — потому что был двенадцатилетний и потому что больше идти было не к кому.

И Морозов знал, чего этому мальчику не хватило.

Ему не хватило четырёх суток, потерянных отделением на то, чтобы дело о вокзальном трупе пошло не по вокзальному разряду.

Утром он написал два рапорта.

Прежде того он сделал ещё одно, о чём не сказал никому.

Он поехал в больницу, где под присмотром сестры милосердия жила Груня Скоблина, и сказал ей сам.

Он не стал ни садиться на пол, ни подбирать слова. Сел на стул рядом, взял её за руку и сказал:

— Аграфена Прохоровна. Я обещал сказать правду. Мишу нашли. Он умер.

Девочка долго молчала.

— Его тот дядька? — спросила она наконец.

— Тот дядька.

— Его поймали?

— Поймали. Он сидит и больше не выйдет.

Она кивнула — коротко, по-взрослому, — и не заплакала.

Заплакала она через час, когда сестра милосердия принесла обед и оказалось, что супу налито две порции, как наливали все эти дни: одна ей, а вторая — на потом, для брата, если он найдётся.

Морозов вышел на больничный двор и постоял там, покуда не сумел вернуться.

Первый — о том, что по делу об убийстве Скоблина и других лиц надлежит производство объединить и передать в его стол все семь дел за полтора года.

Второй он писал дольше и переписывал трижды.

Это был рапорт на имя начальника отделения о необходимости изменить порядок производства по так называемому вокзальному разряду: об обязательном опознании приезжих через переселенческое управление и железнодорожные списки; о сроке не в неделю, а в месяц; и — главным пунктом — о том, чтобы во всяком случае, когда при убитом приезжем не обнаружено детей, о коих известно, что они с ним следовали, розыск таковых производился немедленно и в первую очередь, прежде розыска виновных.

Пересветов читал этот рапорт долго.

— Александр Петрович, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что это не рапорт, а обвинение? Тут ведь читается: отделение потеряло ребёнка, потому что у нас дурной порядок.

— Так и есть, — сказал Морозов.

Начальник отделения помолчал.

— Так и есть, — согласился он. — Я его подпишу и представлю. Толку, вероятно, не будет.

— Будет, — сказал Морозов. — Не сразу. Через десять лет какой-нибудь чиновник найдёт эту бумагу в деле и напишет по ней инструкцию, и никто не вспомнит, откуда она взялась. Так оно и делается, Аркадий Ильич.

Гурьян Черемных заговорил на седьмой день, и заговорил не о том, о чём его спрашивали.

Первые шесть дней он молчал по-настоящему — не запирался, не отвечал уклончиво, а просто сидел и молчал, глядя в стол. Морозов работал с ним ежедневно и знал, что рано или поздно человек скажет: молчание требует сил, а сил у сидящего под стражей делается меньше с каждым днём.

На седьмой день