"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

По второму — расхождение в одной строке.

По пятому — тоже чист: прежний Морозов судим не был, отпечатков его пальцев не существовало в природе, а антропометрию по бертильоновской системе применяли только к арестантам.

Оставались третий и четвёртый.

Он смотрел на них и понимал, что по третьему и четвёртому он сам не пройдёт.

Первым делом он проверил самое простое — и проверил не Пимшина, а себя.

Он написал в Рязань и одновременно, тем же вечером, дома, разложил перед собой всё, что имел о человеке, чьё имя носил.

Формулярный список: место рождения, вероисповедание, образование в уездном училище, служба с восемьсот девяносто седьмого года.

Четыре письма от сестры, найденные в чемодане в первый вечер и сохранённые.

И собственную память о полутора годах: как отвечал на вопросы сослуживцев, что говорил о губернии, чего не говорил.

Слабых мест было три.

Первое — сестра. Единственный человек на свете, который узнает или не узнает его в лицо. Он не писал ей полтора года ни строчки, и это само по себе было подозрительно: брат, уехавший в столицу, не пишет сестре два года.

Второе — сослуживцы по губернскому сыскному, где прежний Морозов прослужил пятнадцать лет. Их там человек десять, и всякий из них при очной ставке скажет: это не он.

Третье — приметы.

Из трёх он мог что-то сделать только с третьим.

Запрос в Рязанскую губернию ушёл четвёртого июля, ответ пришёл десятого, и ответ был обстоятельный.

Пимшин Егор Кузьмич, крестьянин села Гавриловского, тридцати шести лет, действительно существует. Паспортная книжка ему выдавалась в девятьсот шестом году.

И далее — то, ради чего запрос и посылался.

Означенный Пимшин, по сведениям волостного правления, из села выбыл в девятьсот шестом году и с той поры не возвращался. Родни в селе не имеет: отец и мать умерли, брат утонул. Сведений о месте его жительства не имеется.

Морозов прочёл и отложил.

Вот и вся конструкция.

Человек берёт паспорт того, кого никто не станет искать: одинокого, ушедшего, без родни.

Точно так же, как поступили с ним, — только с ним поступили умнее: ему дали не паспорт, а тело.

Дальше пошли приметы.

Одиннадцатого июля Морозов поехал в Хамовническую часть и сам осмотрел арестованного — при враче, по всей форме, с составлением протокола.

Врача он выбрал нарочно: не участкового, а из врачебного отделения губернского правления — того самого учреждения, куда через две недели предстояло явиться ему самому.

Это была подготовка, и Морозов отдавал себе в ней отчёт. Он хотел заранее увидеть, как это делается: кто меряет, чем меряет, что записывает, на что смотрит.

И, если повезёт, услышать от врача то, что после можно будет процитировать.

Пимшин раздевался молча.

Рост — два аршина шесть с половиной вершков. В книжке: два аршина шесть.

Волосы русые. В книжке: русые.

Глаза карие. В книжке: карие.

Большой палец правой руки — цел.

И вот тут врач, немолодой и въедливый, сказал то, ради чего Морозов его и позвал:

— Александр Петрович, а рост-то у вас не сойдётся.

— Полвершка.

— Полвершка, — сказал врач. — А вы знаете, сколько это? Это вершок с четвертью погрешности на всякий рост, ежели мерить в сапогах и без стенки. Я вам двадцать лет освидетельствования делаю: рост в паспортных книжках — самая вздорная цифра из всех. Его пишут на глаз.

Морозов записал это дословно.

— А цвет глаз?

— Ещё хуже, — сказал врач. — У человека глаза серо-зелёные, писарь пишет «серые», другой напишет «зелёные», третий — «карие», если в комнате темно. Я вам скажу как медик: по паспортной книжке в России нельзя опознать никого. Она годится только на то, чтобы отличить старика от юноши.

— А особые приметы?

— Вот особые приметы — дело другое, — сказал врач. — Они пишутся со слов, но пишутся редко, и если уж записаны, то не с потолка. Ежели у человека в книжке стоит «нет фаланги», значит, кто-то её видел.

Морозов кивнул.

— Доктор, а вы много освидетельствований делали по требованию департамента полиции?

— Десятка два за двадцать лет.

— И часто расхождения?

— В половине случаев, — сказал врач. — И, милостивый государь, я вам скажу, чем они кончаются. Ничем. Я пишу «не обнаружено», бумага уходит, и больше я о ней не слышу. Ежели человека хотят взять — его берут и без меня, а ежели не хотят — моё «не обнаружено» никого не тревожит.

Морозов записал и это, и записал дословно.

Это было единственное утешительное сведение за все шестнадцать дней: акт сам по себе не решает ничего. Он становится оружием только в руках того, кто заранее решил его применить.

Значит, вопрос был не в акте.

Вопрос был в том, кто и зачем этот акт заказал, — и на этот вопрос у Морозова ответа не было.

А слабое место было своё, не Пимшина.

Отсутствие пальца видно всякому. Рубец на предплечье под рукавом не видит никто, кроме того, кто раздевался, — и того, кто со слов записал.

Одиннадцатого вечером он сделал ещё одну вещь, о которой после жалел и которую всё-таки считал правильной.

Он сел и написал письмо сестре прежнего Морозова.

Письмо вышло короткое и, по совести, подлое.

Он писал, что служба и переезд в Москву не оставляли ему времени; что он часто её вспоминает; что здоров и устроен; что посылает двадцать пять рублей.

И — главное, ради чего письмо и писалось, — что при исполнении обязанностей в январе получил ранение и что после болезни у него ослабела память на прошлое, отчего он и просит её, если будет писать, напоминать ему о домашних делах подробнее.

Он перечитал это трижды.

Он готовил себе оправдание на случай очной ставки — заранее, за полгода, чужими руками, руками ни в чём не повинной женщины, которая любит брата.

И всё-таки отправил, потому что понимал: если однажды его посадят напротив неё, лучше, чтобы у неё в столе лежало его письмо о памяти, чем ничего.

Двенадцатого июля Морозов поехал в архив разбирать чужую канцелярскую работу.

Он затребовал из Рязанской губернии не сведения о Пимшине, а книгу выдачи паспортных книжек по Гавриловской волости за девятьсот шестой год — всю, целиком, с отметками.

Затребовать её оказалось делом непростым, и Морозов потратил на это два