"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Волостное правление чужой губернии не обязано высылать свои книги московскому сыскному отделению по всякому запросу. Требовалось основание, и основание надлежало сформулировать так, чтобы оно относилось к делу Пимшина, а не к делу Морозова.

Он сформулировал: ввиду заявления обвиняемого о писарской ошибке при записи особых примет надлежит проверить, не имелось ли в означенном правлении в тот же период иных случаев ошибочных или недостоверных записей.

Бекетов, переписывая набело, поднял глаза.

— Александр Петрович. Вы затребовали всю книгу за год.

— Затребовал.

— Триста восемнадцать записей ради одной проверки.

— Аполлинарий Львович, — сказал Морозов, — одна запись ничего не доказывает. Тысяча записей доказывает порядок. Я вас этому в Петербурге учил, помните? Не улику ищи, а систему.

Бекетов посмотрел на него ещё секунду и переписал.

Ответ и книга пришли пятнадцатого.

Морозов просидел над ней вечер и ночь.

Работа была та, которую он в прежней жизни поручил бы машине и получил бы ответ за секунду: выбрать из трёхсот восемнадцати записей все, где заполнена одна определённая графа.

Здесь это означало прочесть триста восемнадцать строк, писанных от руки, с сокращениями и кляксами, при керосиновой лампе.

К третьему часу ночи у него ломило глаза, и он поймал себя на том, что читает по третьему разу одну и ту же страницу.

Он встал, походил по комнате, выпил воды и сел снова.

И подумал, что за полтора года ни разу не пожалел о прежнем веке так остро, как в эту ночь, — и пожалел не о лифтах, не о телефоне и не о трёх часах до Тюмени. О простой возможности задать вопрос и получить ответ.

Книга была толстая, разграфлённая, писанная одной рукой: имя, возраст, приметы, срок, подпись писаря.

За девятьсот шестой год волостное правление выдало триста восемнадцать паспортных книжек.

Морозов выписал графу «особые приметы» по всем трёмстам восемнадцати.

Вышло следующее.

У двухсот девяноста одного человека в графе стояло: «особыхъ примѣтъ не имѣется».

У двадцати семи что-то стояло.

Из этих двадцати семи в девятнадцати случаях приметы были такие, какие видны при первом взгляде: «хромъ», «слѣпъ на правый глазъ», «рябъ», «безъ уха».

А в восьми случаях — такие, каких при первом взгляде не увидишь. Родимое пятно на спине. Рубец на бедре. Ожог на груди.

Морозов посмотрел на эти восемь строк и подчеркнул их.

Восемь человек за год, у которых в паспортной книжке записано то, что можно увидеть, только раздев человека до пояса.

Он проверил их поимённо, запросив по каждому справку: живы ли, где, чем занимаются.

Ответ пришёл через неделю и добавил к делу последний штрих: из восьми пятеро значились выбывшими неизвестно куда, двое умерли, один служил в солдатах.

То есть проверить эти записи было не на ком.

Что, впрочем, работало на Морозова: невозможность проверки означала, что и опровергнуть его довод нельзя.

В волостном правлении, где приметы пишет писарь, а очередь стоит от крыльца.

— Спиридон Афанасьевич, — сказал он наутро Гвоздёву. — Вы в волостном правлении когда-нибудь паспорт получали?

— Получал, — сказал надзиратель. — В восемьдесят девятом.

— Раздевались?

Гвоздёв посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Где ж? — сказал он. — Там баб полна изба.

— А приметы у вас записаны?

Гвоздёв достал из-за пазухи книжку — старую, замусоленную, ту самую, что носил при себе двадцать пять лет, — открыл и прочёл вслух:

— «Ростъ средній, волосы русые, глаза сѣрые, особыхъ примѣтъ не имѣется». — Он поднял голову. — А у меня, ваше высокоблагородие, между прочим, полспины в ожоге: я в детстве в костёр упал. Никто не спрашивал.

Морозов очень аккуратно положил перо.

— Спиридон Афанасьевич. Вы мне это можете повторить под протокол?

— Могу, — сказал Гвоздёв. — А зачем?

— Затем, что я собираю доказательства того, что особые приметы в паспортных книжках пишутся со слов и без осмотра.

Надзиратель подумал.

— По делу Пимшина?

— И по нему тоже, — сказал Морозов.

Гвоздёв посмотрел на него длинно, и Морозов увидел, что тот всё понял.

За полгода службы вместе старый надзиратель ни разу не спросил его ни о чём личном. Он и теперь не спросил.

— Пишите, — сказал он. — И, ваше высокоблагородие, ежели вам ещё таких свидетелей надо, — я их вам приведу десяток. У нас в отделении половина из крестьян, у всякого книжка, и ни у кого приметы не писаны с осмотра.

Пятнадцатого он получил из Рязани ещё одну справку, о которой просил отдельно: о писаре.

Гавриловское волостное правление сообщало, что паспортные книжки в девятьсот шестом году писал волостной писарь Ерофеев Иван Гаврилов, состоявший в должности с девятьсот второго по девятьсот девятый год, ныне умерший.

Морозов прочёл и усмехнулся невесело.

Всё сходилось до последней запятой: единственный человек, который мог бы сказать, осматривал он выдававшихся или писал со слов, умер пять лет назад.

И это было хорошо для Пимшина.

И это было бы хорошо для него самого, если бы писарь, писавший паспортную книжку прежнего Морозова в губернии, тоже оказался покойником.

Он записал в тетрадь: «Узнать, кто писалъ мою книжку и живъ ли онъ» — и подчеркнул.

К шестнадцатому июля у Морозова было собрано следующее.

Показание врача о том, что рост и цвет глаз в паспортных книжках указываются приблизительно.

Выписка из волостной книги за девятьсот шестой год с восемью случаями записи скрытых примет.

Три показания служащих московского сыскного отделения, крестьянского происхождения, о порядке выдачи книжек в волостных правлениях.

И справка о том, что фотографических карточек паспортные книжки не содержат.

Всё это относилось к делу Пимшина ровно наполовину.

Вторую половину Морозов собирал для себя, и собирал открыто — в производстве, за своей подписью, чтобы после никто не мог сказать, что он это прятал.

Шестнадцатого он показал собранное Бекетову.

Не всё: только ту часть, что относилась к делу Лямина.

Аполлинарий Львович просмотрел, снял пенсне и сказал:

— Александр Петрович, это очень хорошая работа. И это работа не по делу Пимшина.

— Отчего же?

— Оттого, что для дела Пимшина довольно было бы одной справки, — сказал Бекетов. — Вы собрали доказательство того, что вся паспортная система империи недостоверна в части особых примет. Это не улика по конкретному делу. Это докладная записка.

Он помолчал.

— Я не спрашиваю, зачем вам это. Я хочу сказать другое: если вам понадобится оформить это как следует — с ссылками на узаконения, с