"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Выписка из книги выдачи паспортных книжек Гавриловского волостного правления Рязанской губернии за девятьсот шестой год, — сказал он. — Триста восемнадцать книжек, из них у двухсот девяноста одного человека особых примет не значится вовсе, а у восьми записаны приметы, невидимые без раздевания.

Врач взял выписку.

— Далее: три показания служащих московского сыскного отделения, крестьянского происхождения, о том, что при выдаче им паспортных книжек осмотра не производилось и приметы записывались со слов. У одного из них, имеющего обширный ожог спины, в книжке значится «особых примет не имеется».

— Так, — сказал врач, читая.

— И далее: ваше собственное, только что высказанное мнение о недостоверности примет, каковое я прошу занести в акт.

Врач поднял голову.

— Вы что же, — сказал он, — к этому готовились?

— Готовился, — сказал Морозов.

— Отчего?

— Оттого, что я знал о расхождении заранее и доложил о нём начальнику отделения первого июля, — сказал Морозов. — Рапорт имеется, число проставлено.

Врач посмотрел на него долго.

За двадцать лет он, вероятно, повидал всякое: людей, которые плакали, людей, которые совали деньги, людей, которые кричали о произволе.

Человека, явившегося на освидетельствование с папкой доказательств против собственной паспортной книжки, он, судя по лицу, видел впервые.

— Знаете, — сказал он наконец, — я вам это приобщу. И знаете, отчего?

— Отчего?

— Оттого, что я эту записку писал в прошлом году и её положили под сукно, — сказал врач. — А теперь она пойдёт в департамент полиции приложением к акту, и им придётся её прочесть.

Он придвинул бланк и стал писать.

Писал он долго — минут двадцать, — и Морозов всё это время сидел на табурете и смотрел в окно, за которым по Малой Дмитровке шли люди.

Он поймал себя на том, что не чувствует облегчения.

Он выиграл шестнадцать дней работы и, вероятно, полгода отсрочки. Но по существу не изменилось ничего: рубца у него как не было, так и нет, и всякий, кто захочет за это взяться всерьёз, возьмётся и доведёт до конца.

Он выиграл не оправдание. Он выиграл время — а время в его положении было единственной валютой, которая чего-нибудь стоила.

Уже одевшись и взяв папку, он задал последний вопрос — не для дела, а из любопытства, которое за полтора года так и не научился в себе давить.

— Доктор. А если бы примета совпала, а всё прочее нет? Рост, глаза, возраст?

Врач посмотрел на него поверх очков.

— Тогда бы я написал, что примета совпадает, а прочее нет.

— И что было бы?

— А ничего, — сказал врач. — Милостивый государь, вы, я вижу, полагаете, что освидетельствование устанавливает личность. Оно её не устанавливает. Оно описывает тело, а сличает бумаги департамент. Моё дело — измерить и записать.

Он придвинул к себе следующий бланк.

— И, знаете, — прибавил он, — скажу вам то, о чём двадцать лет думаю. Когда-нибудь придумают способ отличать людей наверняка. По отпечаткам, что ли, или ещё как. И вот тогда начнётся другая жизнь: тогда человек уже не сможет ни начать сначала, ни исчезнуть, ни назваться иначе. Всякий будет прикреплён к своему имени навечно.

— Это будет хорошо или дурно?

— Не знаю, — сказал врач. — Ворам хуже. А прочим... — Он махнул рукой. — Прочим, я думаю, тоже хуже. Человеку иной раз надо, чтобы про него не всё знали.

Морозов вышел на Малую Дмитровку в четвёртом часу.

Акт был составлен и подписан. В нём значилось: состояние здоровья удовлетворительное; рост, цвет глаз и волос соответствуют; особая примета, указанная в паспортной книжке, не обнаружена; к акту приобщено объяснение освидетельствованного и восемь документов; врачом высказано мнение о недостоверности записей особых примет в паспортных книжках, выдаваемых волостными правлениями.

Это была не победа.

Это была отсрочка — и Морозов понимал её цену точно: он не доказал, что рубец был и свёлся. Он доказал, что запись могла быть сделана без осмотра.

Из двух объяснений теперь имелось два, и оба на бумаге.

А что выберет департамент, зависело уже не от него.

Он дошёл до Страстной площади и остановился.

Площадь была полна народу.

Второй день по Москве шли призванные: партиями, с котомками, с бабами и стариками, провожавшими до заставы. Пели, плакали, кричали. У Страстного монастыря служили молебен.

Морозов постоял, глядя на это, и подумал совершенно ясную вещь.

Через месяц департаменту полиции будет не до его предплечья.

Через полгода в этой стране начнут пропадать люди целыми полками, и вопрос о том, соответствует ли чиновник Морозов своей паспортной книжке, будет выглядеть тем, чем он, в сущности, и является: канцелярской мелочью мирного времени.

Война, которой он полтора года боялся сильнее всего на свете, спасала его лично.

И от этой мысли ему сделалось так скверно, как не было ни разу за две прожитые жизни.

Август прошёл в работе, какой Морозов не видел ни в одном из двух своих веков.

Москва военного времени переменилась за месяц сильнее, чем за предыдущие двадцать лет.

Мобилизация выгребла из города и уезда сотни тысяч мужчин. Заводы перешли на казённые заказы. В гостиницы и училища стали привозить раненых — первых, с Восточной Пруссии, уже в конце августа. Цены на хлеб, мясо и сахар пошли вверх, и вместе с ними пошло вверх то, что всегда идёт следом.

Отделение захлебнулось.

Из двенадцати чиновников трое ушли по мобилизации в первые две недели. Из надзирателей и агентов — одиннадцать человек. Гвоздёв остался по летам, и остался единственным опытным при Морозове.

За август через стол Морозова прошло девятнадцать дел, и почти все они были одного разряда — того, что рождается всякой войной на второй же неделе.

Кражи из квартир призванных: уходя, человек оставляет жильё на соседей, а соседи разные.

Ограбления семей запасных, получивших пособие: пособие выдавали в конторах, у контор стояли очереди, а за очередями стояли те, кто провожал женщин с деньгами до дому.

Подложные свидетельства об освобождении от воинской повинности — этих в августе появилось столько, что Пересветов завёл отдельное производство и посадил на него двух чиновников.

И — с середины месяца — спекуляция.

Морозов работал по четырнадцать часов и в этой работе обнаружил неожиданное для себя облегчение.

Была и другая перемена, которую он отметил на второй неделе войны и записал