"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

В девятьсот пятом году, двадцати девяти лет от роду, он был осуждён за участие в аграрных беспорядках: жгли усадьбу, он был в толпе и, по приговору, «за участие в скопище» получил четыре года каторжных работ.

С каторги он бежал в девятьсот шестом, на второй год, вместе с двумя другими, из этапной партии под Тюменью.

— Под Тюменью, — повторил Морозов.

— Под Тюменью, — сказал Лямин. — Нас гнали на Иркутск.

Дальше было то, о чём Морозов читал в бумагах и чего никогда не слышал от живого человека.

Бежавшие шли обратно на запад полгода. Двое умерли. Он дошёл.

Паспорт он купил в Челябинске за двадцать пять рублей — у человека, который такими торговал: паспорта покойников и ушедших, скупаемые у волостных писарей.

Село, приход, родню и имена он выучил по бумажке, которую этот же человек ему написал.

— И восемь лет вы её помните наизусть.

— Восемь лет, — сказал Лямин. — Я её каждое утро повторял. Как молитву.

Морозов записывал.

— Что было потом?

— Потом я работал, — сказал Лямин. — В Коломне на заводе, после в Москве. Женился в девятьсот седьмом. Дети родились.

Он поднял глаза.

— Ваше высокоблагородие. Я за восемь лет ни копейки чужой не взял. Спросите у Асташева. Я у него склад веду четвёртый год, через мои руки тысячи проходят.

— Я спрашивал, — сказал Морозов. — Он о вас отзывается наилучшим образом.

— Так за что же меня?

Морозов помолчал.

Вопрос был неправильно поставлен, и в этом-то и заключалась вся его трудность.

Лямин Никита Фёдоров подлежал ответственности за побег с каторги и за проживание по чужому виду. Это было ясно и не оспаривалось. За побег его ждало возвращение на каторгу с прибавкой срока.

И тот же самый Лямин восемь лет работал, содержал семью и не сделал ничего дурного.

— За побег, — сказал Морозов наконец. — И за то, что вы восемь лет были человеком, которого нет.

Лямин долго молчал.

— А что мне было делать? — спросил он. — Ваше высокоблагородие, вы скажите: что? Мне двадцать девять лет было, я в толпе стоял. Меня на четыре года за то, что я стоял. А бежал я оттого, что мне сказали, что при таком раскладе я оттуда не выйду.

Он посмотрел на Морозова.

— Вот вы бы что сделали?

И Морозов, полтора года проживший под чужим именем, по бумаге убитого человека, каждое утро расписывавшийся чужой подписью, — не ответил.

Он записал вопрос в протокол дословно, как записывал всё, и после, переписывая набело, оставил его там.

Пусть будет.

Пусть в деле, которое пойдёт в суд и после ляжет в архив, останется вопрос человека, бежавшего с каторги, куда его отправили за то, что он стоял в толпе: а вы бы что сделали?

Ответа на такой вопрос в бумагах не бывает.

Но иногда бывает сам вопрос, и это, как понял Морозов за полтора года в этом веке, порой единственное, что следователь может сделать для человека, которого сажает.

Двадцать четвёртого июля Морозов писал заключение по делу Лямина и переписывал его четыре раза.

Между вторым и третьим вариантом он вышел на улицу и с полчаса ходил по Гнездниковскому.

Дело было в одном абзаце, и абзац этот он писать не хотел.

Он должен был указать, что показания обвиняемого о покупке паспорта в Челябинске подробны и правдивы. А правдивы они были потому, что Морозов проверил их не по бумагам, а по себе: он знал, как звучит человек, восемь лет каждое утро повторяющий выученную биографию, — потому что сам повторял свою полтора года.

Написать это в заключении он не мог.

Написать вместо этого «по мнению производящего дознание» — мог, и это было бы честно ровно наполовину: следователь имеет право на внутреннее убеждение и не обязан объяснять, откуда оно взялось.

Он вернулся и написал «по мнению производящего дознание».

Дело было простое и не оставляло следователю никакого выбора: побег с каторги, проживание по чужому виду, приобретение подложного документа. Три состава, все доказаны, обвиняемый сознался.

Оставалась единственная вещь, которую следователь мог сделать по своему усмотрению: как это изложить.

И Морозов изложил.

Он написал, что обвиняемый Лямин Н. Ф. по приговору девятьсот пятого года осуждён за участие в скопище, без указания на личное совершение им насильственных действий или поджога.

Что за восемь лет проживания под чужим именем ни в чём предосудительном замечен не был, работал по найму, имеет от работодателей наилучшие отзывы, содержит жену и двоих малолетних детей.

Что подложную паспортную книжку приобрёл в Челябинске у неустановленного лица, и что показания его в этой части подробны и, по мнению производящего дознание, правдивы, вследствие чего надлежит выделить в отдельное производство дело о торговле паспортами покойных лиц через волостных писарей — как о деянии, представляющем несравненно большую общественную опасность, нежели деяние самого Лямина.

Последний абзац он переписывал трижды, и всякий раз получалось резче, чем следовало.

Он оставил третий вариант.

Он приложил к заключению и то, что собрал за шестнадцать дней о писарях: выписку из волостной книги, показания служащих, мнение врача.

По делу Лямина это было почти лишним — тот сознался, и вопрос о примете отпал сам собой.

Морозов приложил всё равно.

Он делал это сознательно: пусть в производстве, ушедшем в суд и в архив, останется документ о том, как в этой империи записываются приметы. Пусть он лежит.

За полтора года он выучил, что бумага в России бессмертна, — это ему объяснил человек, которого он никогда не видел и который через своих людей сказал однажды: дело можно закрыть, человека уговорить, а бумага будет лежать.

Пересветов, читая, дошёл до этого места и хмыкнул.

— Александр Петрович. Вы понимаете, что в переводе на человеческий язык здесь написано: судите не его, а систему?

— Здесь написано, — сказал Морозов, — что человек, торгующий сотнями паспортов, опаснее человека, купившего один.

— И вы полагаете, что прокурорский надзор это оценит?

— Не полагаю, — сказал Морозов. — Но в деле это останется.

Пересветов подписал.

— Останется, — сказал он. — А что с ним самим будет, вы понимаете?

— Понимаю. Вернут на каторгу и прибавят.

— И вам это не мешает?

Морозов подумал, прежде чем