"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Мешает, — сказал он. — Но я сыщик, а не судья, и это, Аркадий Ильич, единственное, что делает мою работу возможной. Я устанавливаю, что было. Как с этим поступить — решают другие. В тот день, когда я начну решать сам, кого мне выдавать закону, а кого нет, я перестану быть чиновником и сделаюсь чем-то похуже.

— Чем же?

— Человеком, который считает себя вправе, — сказал Морозов.

Он всё-таки сделал одну вещь.

Двадцать пятого июля, в день, когда его самого ждали во врачебном отделении, он с утра заехал в Дорогомилово, к жене Лямина.

Он думал об этом всю ночь и делал, отдавая себе отчёт в том, зачем.

Отчасти — потому что так было правильно: женщина с двумя детьми оставалась без кормильца по его, Морозова, работе, и он мог кое-что для неё сделать законно.

А отчасти — потому, что ему нужно было в это утро чем-нибудь себя занять.

Человек, идущий в два часа пополудни на освидетельствование, которое может кончиться арестом, к полудню начинает думать не о деле.

Женщина открыла ему дверь с младшим на руках и, увидев чиновника, побелела.

— Марфа Ивановна, — сказал Морозов с порога. — Ваш муж жив и здоров, я к вам не с дурным известием.

Она села, где стояла.

Он объяснил ей положение — коротко и без обиняков, потому что жалеть словами в таких случаях бесполезно: муж арестован, судим будет за побег, срок получит и будет отправлен.

— А он и вправду не Пимшин? — спросила она.

— Не Пимшин.

— А кто?

— Лямин Никита Фёдоров, — сказал Морозов. — Тамбовской губернии.

Женщина посидела молча.

— Восемь лет, — сказала она наконец. — Восемь лет я с ним прожила и не знала, как его звать.

— Он вас берёг.

— Он себя берёг, — сказала она без злости, и Морозов подумал, что это, вероятно, самое точное, что скажут по этому делу.

— А мы? — спросила она.

— А вы остаётесь, — сказал Морозов. — И вот об этом я и приехал.

Он выложил на стол три вещи.

Первое: справку о том, что имущество и жалованье, причитающиеся Лямину от купца Асташева, аресту не подлежат, — он выхлопотал её накануне у Пересветова.

Второе: адрес попечительства о семьях запасных, куда с началом мобилизации хлынули пособия и куда, при известной ловкости, можно было устроить прошение и от семьи арестованного.

И третье — записку к Асташеву, купцу, у которого Лямин служил четыре года.

— Я с ним говорил вчера, — сказал Морозов. — Он согласен взять вас на место конторщицы. Вы грамотны?

Женщина смотрела на него, не понимая.

— Грамотна, — сказала она наконец. — Три класса.

— Довольно. Он платит восемнадцать рублей.

Она заплакала — не от горя, а от того внезапного, что бывает, когда человек, ждавший удара, получает вместо него помощь.

— Барин, — сказала она. — А отчего вы это делаете? Вы же его и посадили.

— Я его и посадил, — согласился Морозов. — Это разные вещи, Марфа Ивановна. Ваш муж отвечает за то, что сделал. А вы и дети не отвечаете ни за что.

Ночь перед освидетельствованием Морозов провёл дурно.

Он лёг в двенадцатом часу, пролежал до трёх и в три встал, зажёг лампу и сделал то, что делают в таких случаях все: ещё раз перебрал папку.

Восемь документов. Каждый проверен, каждый законен, каждый добыт по казённой надобности в рамках производства по делу Лямина.

И ни один из них не доказывал, что рубца никогда не было.

Он понимал это отчётливо. Всё, что он собрал за шестнадцать дней, доказывало одно: что запись могла быть сделана без осмотра. Могла — не была. Для суда этого хватило бы; для человека, который хочет докопаться, — нет.

В четвёртом часу он сел и написал ещё одну бумагу — на случай, если завтра его задержат прямо во врачебном отделении.

Это была записка Бекетову: где лежат дела стола, что срочно, кому передать Гвоздёва.

Ни слова о себе.

Он положил её в стол, погасил лампу и до утра лежал с открытыми глазами.

Во врачебное отделение губернского правления он приехал к двум часам пополудни.

Помещалось оно на Малой Дмитровке, и приняли его без задержки: чиновника, присланного на освидетельствование по требованию департамента полиции, не держат в очереди.

Врач оказался немолодой, сухой и совершенно равнодушный — из тех, кто за двадцать лет освидетельствовал тысячи и не помнит ни одного.

— Раздевайтесь до пояса.

Морозов разделся.

Дальше пошло то, к чему он готовился шестнадцать дней и что заняло семь минут.

Рост измерили. Два аршина семь вершков с половиной.

Глаза посмотрели. Серые.

Волосы. Тёмно-русые.

Грудную клетку выслушали, сердце выслушали, зрение проверили по таблице.

— Здоров, — сказал врач, записывая. — Возраст соответствует. Перенесённых операций нет. Рубец на левой стороне грудной клетки, косой, четыре вершка, давностью около полугода — это что?

— Ножевое ранение при задержании в январе сего года, — сказал Морозов. — Имеется акт.

— Приложите к делу. — Врач записал и это. — Так. Теперь особые приметы по паспортной книжке.

Он придвинул книжку и прочёл вслух:

— «Рубецъ отъ ожога на лѣвомъ предплечьѣ длиною три вершка».

Он посмотрел на левое предплечье Морозова.

Предплечье было чистое.

Врач поднял глаза.

— Нету, — сказал он.

— Нету, — согласился Морозов.

Наступила пауза, в течение которой Морозов успел прожить довольно много.

Он ждал, что врач сейчас позовёт кого-нибудь, или отложит перо, или заговорит другим голосом.

Врач вздохнул.

— Ну вот, — сказал он с досадой. — Опять.

— Что «опять»?

— Опять расхождение по особым приметам, — сказал врач раздражённо. — Милостивый государь, вы у меня нынче третий за месяц. Я в прошлом году подавал докладную записку во врачебное отделение о том, что приметы в паспортных книжках недостоверны и что освидетельствования по ним производить нельзя. Знаете, что мне ответили?

— Что?

— Ничего, — сказал он. — Не ответили вовсе.

Он взял чистый бланк.

— Что писать будем?

Морозов сел на табурет и стал одеваться, и, одеваясь, сказал то, что готовил шестнадцать дней.

— Пишите, что есть. Расхождение по особой примете: рубец, указанный в книжке, не обнаружен. И, если позволите, я прошу вас приобщить к акту моё объяснение и документы.

— Какие ещё документы?

Морозов положил