"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Александр Петрович, вы напрасно так копаете. У нас тут не то важно, виноват ли человек. У нас важно, чтобы дело было закрыто правильно.

— То есть?

— То есть чтоб к бумаге нельзя было придраться, — сказал Кулагин. — Вы поймите: нас за оправдательные не хвалят и за обвинительные не хвалят. Нас хвалят за то, что производство не вернули.

Он прочёл сорок два дела и составил о них следующее мнение.

Двадцать девять были возбуждены по доносам, не содержавшим ничего, кроме фамилии и подозрений.

Семь — по донесениям полиции о лицах, говоривших в трактире неподобающее.

Четыре — по перехваченным письмам, в которых при чтении не обнаруживалось ничего.

И два — по обстоятельствам, которые Морозов, прочитав, отложил отдельно, потому что в них что-то было.

Он доложил об этом Ярцеву на исходе третьей недели.

Полковник выслушал и сказал:

— Сорок из сорока двух прекратить. Пишите постановления, я подпишу.

— А два?

— А два берите и ведите, — сказал он. — Только, Александр Петрович, я вас предупреждаю: как только вы возьмёте настоящее дело, у вас начнутся неприятности.

— Отчего?

— Оттого, что настоящее дело о шпионстве в Москве упирается либо в казённые подряды, либо в банк, — сказал Ярцев. — А там сидят люди, которых трогать нельзя.

Два дела, отложенные им отдельно, он вёл параллельно и о них стоит сказать, потому что ими объяснялось многое из последующего.

Первое было о поставщике сукна, у которого при проверке нашлось расхождение в двенадцать тысяч аршин. Дело числилось по шпионской части оттого, что поставщик носил фамилию Литке; на деле это оказалась обыкновенная кража, и Морозов довёл её до обвинительного акта за пять недель.

Второе он прекратил сам, и прекратил с удовольствием.

По нему проходил учитель немецкого языка из реального училища, на которого донесли, что он в классе хвалил немецкую армию.

Морозов вызвал восьмерых учеников и опросил каждого порознь.

Выяснилось, что учитель, разбирая с ними немецкий текст, объяснил, отчего в немецком языке принят такой порядок слов, и сказал: у них всё построено на порядке, оттого у них и армия такая.

— И только? — спросил он у последнего из восьми, гимназиста лет шестнадцати.

— И только, — сказал тот. — А после сказал: а у нас, ребята, порядка нет, зато у нас есть вы.

Морозов записал это дословно и приложил к постановлению о прекращении.

Учителя, впрочем, к тому времени уже уволили.

Май пятнадцатого года начался дурно.

С фронта шли известия одно хуже другого: в апреле немцы прорвали фронт под Горлице, армия отходила, и в газетах это называлось выравниванием линии.

В Москву повезли раненых вдвое против осени.

Цены пошли вверх: мука подорожала на треть, сахар исчез вовсе, а тот, что появлялся, стоил втрое.

И вместе с этим по городу пошёл слух.

Слух был не один, а множество, и все они сводились к одному: во всём виноваты немцы, которые здесь.

Говорили, что немецкие фирмы нарочно скупают хлеб, чтобы уморить Москву голодом.

Говорили, что на германских фабриках в Москве в сахар подмешивают толчёное стекло.

Говорили, что сёстры милосердия из немок в лазаретах травят раненых.

Говорили, что императрица — немка и потому переписывается с Берлином.

Слухи эти приходили к нему и по службе: следственная часть получала их в виде доносов, и Морозов за апрель прочёл их полторы сотни.

Он завёл им счёт — не по обязанности, а из профессионального любопытства — и к маю мог сказать о них следующее.

Всякий слух состоял из трёх частей: указания на конкретное лицо, обвинения в чём-нибудь невозможном и объяснения, отчего это до сих пор не раскрыто.

Третья часть была неизменной и самой важной: «а начальство молчит, потому что подкуплено».

Морозов записал это и приписал сбоку то, что понимал по своему ремеслу: слух живуч не тогда, когда в него верят, а тогда, когда он объясняет человеку, отчего у него плохо идут дела.

Слушал он это и в трактирах, в лавках, в отделении и на Пречистенке, и всякий раз отмечал одно: слухи ходили не сами по себе. Их пересказывали с готовностью, с облегчением, как пересказывают объяснение, которого давно ждали.

Двадцатого мая он сказал об этом Ярцеву.

— Николай Аполлонович. Я служу в Москве второй год и такого не видел.

— И я не видел, — сказал полковник. — И, между нами, меня это тревожит сильнее, чем германские шпионы.

— Отчего?

— Оттого, что вы, я полагаю, ещё не поняли главного, — сказал Ярцев. — Это не про немцев. Александр Петрович, посчитайте: в Москве германских и австрийских подданных к весне осталось тысячи полторы, и все они на учёте. Против кого же тогда весь этот шум?

Морозов подумал.

— Против своих.

— Против своих, — сказал полковник. — Против всякого, у кого фамилия на «-ер» и лавка на углу. Из них девять десятых — русские подданные в третьем поколении, у которых сыновья нынче на фронте.

Он побарабанил пальцами по столу.

— И я вам скажу, чем это кончится, потому что я в девятьсот пятом служил и видел, как это делается. Сперва говорят. После пишут в газетах. А после кто-нибудь бросает камень.

Двадцать четвёртого мая Морозов написал Пересветову записку — по своему сыскному ведомству, минуя Пречистенку, — о том, что по имеющимся у него сведениям в Москве возможны беспорядки на почве слухов о немецком засилье, и что полагал бы полезным заблаговременно усилить наряды в торговых кварталах.

Записка была короткая, на полстраницы, и ни на чём, кроме его наблюдений, не основана.

Пересветов прочёл её при нём.

— Александр Петрович. Наряды не по нашей части. Мы сыск, а не наружная полиция.

— Знаю. Оттого и прошу вас передать градоначальству.

— Передам, — сказал Пересветов. — И вам скажу, что будет: ничего. Оттого что таких записок к ним нынче приходит по три в неделю.

Он оказался прав.

Двадцать шестого мая, во вторник, на фабрике Гюбнера в Хамовниках рабочие бросили работу и вышли на улицу.

К вечеру толпа была уже на Кузнецком.

Три дня, которые Морозов после называл про себя майскими, он помнил не как события, а как звук.

Звук был один и тот же от Хамовников до Мясницкой: треск стекла.

Началось во вторник