"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

К вечеру громили Кузнецкий, Петровку, Лубянку, Мясницкую. Толпа шла улицами и била лавки — сперва немецкие, после всякие, где вывеска казалась нерусской.

Выбрасывали товар на мостовую. Жгли. Пианино из магазина Циммермана вытащили на улицу и рубили топорами. Из аптек выбрасывали склянки, из мануфактурных лавок — штуки ситца, и ситец этот раскатывали по мостовой и топтали.

К среде это перестало быть про немцев.

Морозов после, разбирая дело, установил по бумагам порядок, в каком это шло, и порядок вышел поучительный.

Во вторник громили по списку: у толпы были адреса, и адреса эти совпадали со списками германских и австрийских подданных, которые с осени печатались в газетах.

В среду списки кончились.

И тогда стали громить по вывеске: французскую фирму, английский магазин, чешскую мастерскую, армянскую лавку и, наконец, несколько русских — тех, у кого владельцы носили фамилии Штейн, Миллер и Клейн, будучи православными в третьем поколении.

К четвергу — Морозов записал это отдельно — громили уже просто богатые магазины.

В среду громили уже подряд: французские фирмы, английские, русские с иностранными фамилиями и русские с русскими, если владелец был богат.

Морозов был на улице все три дня.

Он не мог объяснить себе, зачем ходит, и объяснил уже после, задним числом: он ходил оттого, что в его прежней жизни таких дней не бывало, а он о них читал.

Он читал о них как о явлении — с цифрами, схемами и объяснением причин. Толпа, паника, слухи, механизм распространения. У него в той жизни это преподавали на третьем курсе, и он помнил формулировки.

Формулировки оказались верны все до единой и не объясняли ничего.

В них не было того, что он увидел на Кузнецком во вторник вечером: как хорошо одетая женщина лет тридцати, в шляпке, стоя посреди мостовой, топчет каблуками рассыпанные из аптеки пилюли — методично, ряд за рядом, с лицом человека, делающего нужную работу.

Он не участвовал в наведении порядка — сыскное отделение и следственная часть к этому отношения не имели, порядок наводили полиция, казаки и войска, — но он ходил и смотрел, потому что понимал: через неделю ему всё это придётся расследовать.

И то, что он видел, он записывал по ночам.

Он записал, что громили организованно и неорганизованно одновременно: толпа шла беспорядочно, но всякий раз кто-нибудь называл следующий адрес.

Он записал, что среди громивших было множество женщин, и что женщины несли награбленное домой, а мужчины чаще ломали и жгли.

Он записал, что полиция в первый день бездействовала — не из сочувствия, а оттого, что городовых на квартал приходилось двое, и что приказ о применении силы вышел только в среду вечером.

И он записал то, от чего ему сделалось хуже всего.

В среду, на Мясницкой, он видел, как толпа тащила по мостовой человека — старика лет семидесяти, содержателя аптекарского магазина.

Морозов пошёл туда.

Он отдавал себе отчёт, что делает.

Он был один против сотни; при нём не было ни оружия, ни людей, ни власти — бумага чиновника следственной части в такой толпе не значила ровно ничего. Всякий, кто в те дни выходил вперёд, рисковал оказаться следующим: в среду на Пресне толпа избила городового, попытавшегося остановить погром лавки.

Он посчитал это за две секунды и пошёл.

Не из храбрости — храбрости он за собой не знал и в прежней жизни к геройству не имел склонности. А оттого, что в это мгновение через дорогу от него семидесятилетнего человека тащили по мостовой за ноги, и рядом стояли ещё человек двадцать, которые смотрели.

Он был один, в штатском, без оружия — браунинг Стеши остался в Петербурге, а казённый револьвер лежал в отделении.

Он не стал ни кричать, ни предъявлять бумагу.

Он сделал единственное, что за два года выучил делать в толпе: подошёл вплотную к тем двоим, что тащили, и сказал негромко, не им, а вокруг:

— Городовые с Мясницкой части идут. Двадцать человек. Сейчас будут.

Это была ложь.

Она подействовала: те, что стояли по краям, стали оглядываться, и на несколько секунд толпа перестала быть толпой и сделалась двумя десятками отдельных людей, каждый из которых подумал о себе.

Морозов взял старика под руки и увёл в подворотню.

Он довёл его дворами до Милютинского и сдал в первый попавшийся дом, дав дворнику три рубля.

Старик всю дорогу пытался что-то сказать и не мог: у него была разбита челюсть.

Уже в подворотне он вцепился Морозову в рукав и вытолкнул одно слово, которое тот разобрал:

— Товар...

— Товар пропал, — сказал Морозов. — Бог с ним.

Старик замотал головой и снова: товар.

И только через минуту Морозов понял, что тот говорит не о своём товаре.

Он говорил про склад с медикаментами, стоявший при магазине, — про то, что там карболка и спирт и что если подожгут, займётся весь дом, а во дворе жилые квартиры.

Морозов после проверил: склад не подожгли, до него не дошли.

Но он запомнил это на всю жизнь: семидесятилетний человек, которого только что тащили по мостовой за ноги, в подворотне беспокоился о том, чтобы не сгорели чужие квартиры.

Старик был жив, но не мог говорить: у него была сломана ключица и разбито лицо.

В четверг Морозов пришёл в отделение и застал там то, чего не ожидал.

Гвоздёв сидел за столом и плакал.

Он плакал беззвучно, отвернувшись к окну, и, увидев Морозова, встал и вышел, а через четверть часа вернулся и сказал как ни в чём не бывало:

— Виноват, Александр Петрович.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал надзиратель. — Я вчера на Мясницкой был при разгоне. Нас человек тридцать было.

Он помолчал.

— Я, ваше высокоблагородие, тридцать один год служу. Я воров брал, я убийц брал, я в девятьсот пятом на Пресне был. А вчера я стоял и смотрел, как наши, московские, обыкновенные люди, у которых сыновья на фронте, тащат из лавки чужие сапоги.

Он сел.

— И знаете, что хуже всего? Я их разгонял и половину знаю в лицо. Это ж не воры. Это кузнец с Басманной, у которого я в прошлом годе дочку из ночлежки вынул.

К четвергу погром кончился.

По официальным сведениям, за три дня в Москве было разгромлено четыреста семьдесят пять торговых заведений и двести семь квартир.

Убитых, по официальным сведениям, было пять.

По сведениям, ходившим по городу, — от сорока до полутора сотен, и Морозов, слышавший