"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко
— Я обязан явиться?
— Обязаны, — сказал Пересветов. — Завтра, к десяти. И, Александр Петрович... — Он придвинул к себе бумаги и заговорил другим тоном, деловым. — Я вам скажу, как я это устроил со своей стороны, чтобы вы знали.
— Слушаю.
— Стол ваш я за вами оставил. Бекетов ведёт бумаги, Гвоздёв ходит. Дела вам буду отдавать по-прежнему, и вы будете вести их вечерами и по воскресеньям, как сумеете. — Он поднял глаза. — И это не оттого, что я вас не отпускаю. Это оттого, что человеку, которого куда-нибудь переставили, нужно, чтобы у него оставалось место, куда вернуться.
Вечером того же дня Морозов зашёл к Бекетову и рассказал.
Аполлинарий Львович выслушал и сделал то, что делал всегда: посмотрел на дело со стороны бумаги.
— Александр Петрович, я вам скажу одну вещь, и вы её обдумайте. Прикомандирование — вещь обратимая. Вас откомандировали к военным, вас могут откомандировать и обратно.
— И что?
— А то, что покуда вы там, вы состоите в двух ведомствах сразу, — сказал Бекетов. — И это, при всей неприятности, даёт вам одно преимущество, какого нет ни у кого в этом городе.
— Какое?
— Вы можете писать бумаги по одному ведомству о том, что узнали по другому, — сказал он. — Военные не читают наших дел, а мы не читаем военных. Между этими двумя ведомствами, Александр Петрович, лежит щель, и вы в ней сейчас стоите.
Морозов посмотрел на него.
За полтора года службы вместе Аполлинарий Львович из человека, писавшего на него рапорты, превратился в единственного, кто умел объяснить ему устройство этой империи изнутри.
Следственная часть помещалась на Пречистенке, в реквизированном особняке.
Морозов явился двадцать четвёртого апреля к десяти и просидел в приёмной сорок минут, разглядывая людей.
Публика была смешанная: два жандармских офицера, штабной подполковник, трое штатских чиновников и молодой прапорщик, ходивший из угла в угол.
Принял его полковник Ярцев, Николай Аполлонович, — начальник следственной части: лет пятидесяти, сухой, с седыми висками, с той особой военной вежливостью, которая не предполагает возражений.
— Морозов, — сказал он, прочитав бумагу. — Из московского сыскного. Семь дел, семь обвинительных актов, ни одного возврата от прокурорского надзора.
— Так точно.
— Хорошая цифра, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я вам сразу объясню, зачем вы мне нужны, и объясню откровенно, потому что иначе вы месяц будете гадать.
— Прошу.
Полковник встал и подошёл к карте, висевшей на стене.
— С августа прошлого года у меня в производстве двести восемьдесят дел о шпионстве, — сказал он. — Двести восемьдесят. Из них до суда дошло девять. Из девяти обвинительный приговор вынесен по трём.
Он обернулся.
— Знаете, что это значит?
— Что двести семьдесят одно дело развалилось.
— Что двести семьдесят одно дело не следовало заводить, — сказал Ярцев. — Милостивый государь, у меня половина производств возбуждена по доносам, в которых сказано: сосед мой немецкой фамилии, ночью у него горит свет, и я полагаю, что он подаёт знаки неприятелю. А сосед — часовщик, у него бессонница.
Он вернулся к столу.
— Мне не нужны люди, которые умеют ловить шпионов. Мне нужны люди, которые умеют не находить того, чего нет. Это, как выяснилось за восемь месяцев, дар куда более редкий.
— Николай Аполлонович, а отчего вы этим занимаетесь?
Полковник поднял брови.
— Служба.
— Вы восемь месяцев прекращаете дела и, судя по вашим словам, полагаете, что их не следовало заводить. Служба такого не требует. Служба требует, чтобы дела шли.
Ярцев помолчал.
— У меня сын на фронте, — сказал он. — Прапорщик, девятнадцати лет, с октября. И я вам скажу, что меня в этом всём тревожит.
— Скажите.
— Что мы тут, в тылу, ловим часовщиков, — сказал он. — Мы двести восемьдесят дел завели, полтораста человек продержали под арестом, а германская армия стоит там, где стоит. И у меня иной раз возникает мысль, что вся эта наша ловля не для дела, а для того, чтобы объяснить самим себе, отчего мы отступаем.
Морозов посмотрел на него внимательно.
За два года в этом веке он выучил, что в первую минуту знакомства человек показывает себя таким, каким хочет казаться, и что верить этому нельзя.
Но полковник Ярцев говорил как человек, восемь месяцев разгребавший чужую истерику и уставший от неё до полного равнодушия к тому, как он выглядит.
— Николай Аполлонович. Я обязан вам сказать одну вещь.
— Говорите.
— Я не знаю военной части и не знаю, как ведутся дела о шпионстве. Я уголовный сыщик. Всё, что я умею, — устанавливать, что произошло на самом деле.
— Вот это мне и надобно, — сказал Ярцев.
Первые три недели Морозов разбирал бумаги.
Работа была ему знакома и незнакома одновременно.
Знакома — потому что всякое дознание устроено одинаково: показания, документы, проверка.
Незнакома — потому что здесь не было потерпевшего.
За два года в этом веке он вёл дела, в которых кто-нибудь умер, у кого-нибудь украли или кому-нибудь солгали. Всякий раз был человек, которому причинили зло, и работа состояла в том, чтобы установить, кто.
Здесь потерпевшим числилось государство, а зло состояло в намерении.
И Морозов на первой же неделе поймал себя на том, что не умеет с этим работать.
— Николай Аполлонович, — сказал он Ярцеву. — Как доказывается шпионство?
— Никак, — сказал полковник. — В том и беда. Милостивый государь, вы за два года привыкли, что у вас есть труп, нож и свидетель. А у меня человек нарисовал в записной книжке план моста. Он инженер, он рисует мосты всю жизнь. И вот докажите мне, для кого он его рисовал.
Ему дали стол в комнате с двумя чиновниками и стопку дел «к сведению» — тех, что подлежали прекращению, но не были прекращены, потому что руки не доходили.
Читал он их в комнате с двумя чиновниками, и чиновники эти стоят упоминания, потому что от них он за три недели узнал о новом месте больше, чем от полковника.
Первый, Астахов, был из отставных судебных следователей, лет шестидесяти, глухой на одно ухо и совершенно равнодушный. Он вёл дела ровно и медленно и всякое доводил до прекращения, потому что, по его словам, «доводить до другого себе дороже».
Второй, Кулагин, лет тридцати пяти, был из молодых и деятельных.
Он-то и