Разрушенные оковы - Ольга Аст

Время растянулось в вечность, но оно не залечило мои раны, вопреки уверениям Идеи. Ведь посещения лорда Моске повторялись; едва старые раны успевали зажить, как появлялись новые. Мое тело превратилось в обезображенное шрамами подобие человека, и обращение «небесная пташка» теперь звучало издевкой. Так продолжалось некоторое время, пока лорд не пожелал забрать свою игрушку на несколько дней к себе в особняк. Никто не смел спорить с членом Совета. Вот тогда я прекрасно понял значение слова «преисподняя». В моей жизни она выглядела как сырой подвал без солнечного света, который оглушали крики, звоны цепей и свист кнута, рассекающего воздух.

Лорд занес жесткую плеть и сказал:

– Я научу тебя считать, маленькая птичка.

Его шепот казался громким в оглушающей тишине подвала, где каждый шорох или звук упавшей капли отражались от стен.

– Повторяй.

Мышцы на спине непроизвольно напряглись в ожидании волны боли. Звук плети был похож на свист ветра и щелчок, а после следовала разорванная плоть и кровь, стекающая по бокам. Кап.

– Раз. Пташку мы купили.

Щелк. Кап-кап.

– Два. В клетку посадили.

Щелк. Кап-кап-кап…

После таких ночей истерзанную птичку доставляли обратно в дом госпожи Идеи, чтобы показать обманчивый свет свободы вне стен подвала и привести в надлежащий вид, возвращая подобие былого блеска. Каждый раз хозяйка лишь поджимала губы и звала лекаря, а после сама следила за ранами.

Поначалу я не осознавал, где успел так провиниться, а потом вспоминал Кроан и наставления старейшины. После этого слезы безудержно лились из глаз, прерываясь бессмысленными мольбами, слетающими с губ. Но одним днем и им суждено было иссякнуть. А вот злоба продержалась дольше всего. Она вспыхнула ярким всепоглощающим пламенем, когда я снова увидел Джеральда, заходящего в увеселительный дом. Ужас, смешанный с жалостью, в его глазах при виде моих шрамов был невыносим. Ну что ж, лорд Вальтерсон, вот он я: не Вегард, способный тебя убить, не тот Сван из детства и даже не прекрасная птичка Йори. Испорченный, сломанный, никчемный кусок изуродованного мяса и костей. Почему же я все еще цеплялся за жалкое существование? Почему мне не хватало мужества умереть? Но что-то с завидным упорством заставляло меня делать очередной вздох и наполнять желудок необходимой пищей. Оно сидело внутри и не позволяло сдаться, тянуло дальше, как вол тащит за собой безжизненный плуг.

Хозяйке стоило огромных усилий добиться того, чтобы я оставался в восточном доме, и лорд получал свою игрушку лишь на некоторое время, возвращая ее для очередной починки. Но все понимали, что придет день, когда он заберет меня навсегда и запрет в аду подвала, приготовив там лучшую камеру. Может, стоило отдать кровь Джеральду, пока ее всю не выпустил тот выродок?

Ты не должен умереть, Эйлейв.

Оказывается, даже самые сильные чувства тоже могут иссякнуть. На их место пришло самое страшное – сломленность и покорность. Я научился бояться звуков шагов. Не всех, только определенных: стука набоек, звяканья цепочки на сапогах и шарканья одной ноги, которую подволакивали за собой, не опираясь на нее. А сотни масок стали моими постоянными спутниками. Так было чуть легче терпеть боль, чтобы не сломаться окончательно.

Дни сменялись ночами, приносящими нескончаемые мучения, пока однажды вечером, когда я готовился к прибытию лорда, в мою комнату не вбежала хозяйка. Госпожа Идея, на удивление, выглядела взволнованной и радостной. Она трясла каким-то свитком с болтающейся на нем печатью короля.

– Тебя выкупил Его Величество! Сам король приказал забрать тебя! – Ее голос сбивался из-за одышки.

Я выхватил у нее свиток и пробежался взглядом по написанному. Сомнений не оставалось: небесный юноша Йори поступал в личное распоряжение Его Величества Бардоулфа. Печать и подпись короля Дартелии свидетельствовали о том, что это не глупая шутка. Сердце учащенно забилось, словно у маленького птенца, перед которым открыли дверцу клетки. Насколько стоило доверять собственной удаче и надеяться на то, что король не собирается повторить начатое лордом? Безумство. Его Величество мог оказаться намного хуже. Но товар не обладал ни правом выбора, ни собственной волей.

Госпожа Идея позвала слуг и вытащила из сундуков самые лучшие одежды, которые могли бы украсить любое тело. Однако на мне они выглядели как насмешка, подчеркивая безобразные шрамы. В кожу втерли душистые масла, от которых резало нос. Волосы убрали так, чтобы они волнами струились по плечам и спине, но полностью открывали лицо – подчеркнули единственное достоинство, спрятав от чужих глаз уродство.

Меня торжественно вывели в главную залу, где уже звучала музыка, и все взгляды обратились на нас. Когда кого-то выкупали из увеселительного дома, в этот вечер выпивка лилась рекой и до утра звучала музыка – так провожали счастливчика, покинувшего это место. Я лучезарно улыбался всем, рыдая внутри себя. Мне хотелось лишь спрятаться в дальнем темном уголке и никогда оттуда не вылезать.

Толпа празднующих расступилась перед королевской стражей во главе с… Джеральдом. Он сделал несколько шагов вперед, и я невольно отступил, опустив глаза. Внутри боролись странные чувства: холодная тоска, жгучая злоба и чутье Вегарда, взывающего к Первому Абьерну. Боги снова столкнули нас, не оставляя возможности противиться предназначению.

Джеральд нахмурился и посторонился, пропуская меня в кольцо стражи. Так небесного мальчика Йори доставили во дворец к королю.

Это был первый раз, когда я увидел короля Бардоулфа. От него исходила необъяснимая сила, которая пробуждала единственное желание – беспрекословно подчиниться. Белые волосы под обручем короны напоминали снега Кроана. Он был красив и страшен одновременно. Я преклонил колени и опустил голову, приветствуя Его Величество.

– Можешь встать. – Низкий голос звучал холодно и безразлично. – Теперь ты причислен к моим личным мальчикам, и никто, кроме меня, не смеет к тебе прикасаться. Стража сопроводит тебя в новые покои. Свободен.

Снова впереди шел Джеральд, отбрасывая на меня свою угрожающую тень. Раньше она давала чувство защищенности, мягко укрывая собой. А сейчас казалось, что от нее я становился грязным и оставлял за собой следы, пачкая чистый пол. Чувство собственной омерзительности и стыд перемешались, подталкивая к пучине безумия. Ногти царапнули по запястью, а потом еще раз и еще. Саднящая боль приглушила стремительно накатившую тревогу.

Мы долго шли по коридорам, минуя расшитые гобелены