Последняя станция — море - Алисия Роуден
— Тогда не открывай, — ответил отец.
Вера посмотрела на него с удивлением. Раньше он наверняка попытался бы объяснить, почему нужно действовать быстро, напомнил бы о риске, потребовал бы держаться вместе. Теперь он просто стоял рядом.
— Ты не будешь меня останавливать?
— Нет.
— Даже если я ошибусь?
Андрей тяжело вздохнул.
— Особенно тогда.
Он улыбнулся, но улыбка вышла усталой.
— Я слишком долго пытался принимать решения за вас. Мне казалось, что так я смогу защитить вас от всего плохого. В итоге я только оставил вам больше вопросов, чем ответов.
Вера посмотрела на его руки. На правой ладони остался старый шрам, который она помнила с детства. Отец получил его, когда ремонтировал неисправный механизм на одном из депо. Тогда он вернулся домой с перевязанной рукой, а мать заставила его обещать, что больше он не станет работать без защитных перчаток.
Он обещал.
И через неделю снова забыл перчатки.
Вера вдруг рассмеялась.
Андрей удивлённо поднял брови.
— Что?
— Ничего. Вспомнила, как мама ругалась из-за твоих перчаток.
Улыбка медленно исчезла с его лица.
— Да, — сказал он. — Она умела ругаться.
— А потом всё равно перевязывала тебе руку.
— Потому что знала, что я больше ничего не сделаю.
— Нет. Потому что любила тебя.
Андрей опустил глаза.
Вера подошла к нему и обняла. Он сначала замер, словно не был уверен, имеет ли право ответить на это объятие, а потом осторожно прижал дочь к себе.
От него пахло пылью, машинным маслом и холодным металлом. Тем самым запахом, который она помнила с детства.
— Я скучала по тебе, — прошептала она.
— Я тоже, девочка моя.
Он произнёс эти слова так просто, без обещаний и объяснений, что Вера впервые за долгое время почувствовала себя не пассажиром, не свидетелем и не человеком, которому нужно завершить чужой маршрут.
Она просто была дочерью.
Когда они отстранились друг от друга, Костя шмыгнул носом.
— Ну всё, — сказал он. — Теперь можно открывать?
Вера улыбнулась сквозь слёзы.
— Можно.
Она повернула круглую рукоятку.
Металл тихо щёлкнул.
За дверью оказался длинный коридор с белыми стенами и деревянным полом. Вдоль одной стены стояли старые шкафчики, вдоль другой висели фотографии железнодорожников. Над дверями горели лампы, а в самом конце коридора виднелось окно.
За ним был город.
Настоящий город, а не его копия из воспоминаний. Вера узнала очертания высотных зданий, мост над старым руслом реки, башню связи и далёкие купола очистительных установок. Небо было серым, с низкими облаками, а на улицах двигались машины.
Она подошла к окну.
— Это Нижневартовск?
Михаил Соколов встал рядом.
— Тот, который существует сейчас.
— А сколько времени прошло?
Дед посмотрел на часы.
— Здесь это можно узнать.
Вера обернулась.
— Ты знаешь, как?
Он достал из кармана старые карманные часы и открыл крышку. Стрелки снова двигались. Медленно, с едва заметными рывками, но двигались.
— Они показывают время того мира, к которому принадлежит человек, — объяснил он. — Если стрелки совпадают, значит, маршрут ещё можно завершить.
— А если не совпадают?
— Тогда придётся искать другой способ.
Вера посмотрела на часы.
На циферблате было 23:40.
Ровно столько же, сколько показывали часы на поезде перед их отправлением.
— Значит, мы можем вернуться?
— Возможно.
— Ты всё время говоришь «возможно».
Михаил Соколов спрятал часы.
— Потому что я не хочу снова обещать тебе то, чего не знаю.
Вера кивнула.
Это был честный ответ. И сейчас он значил для неё больше, чем любая уверенность.
Они пошли по коридору.
На стенах висели фотографии старых станций, локомотивов и железнодорожных бригад. На одной Вера увидела молодого Андрея в рабочей форме. Он стоял возле локомотива и улыбался, придерживая рукой козырёк кепки. Рядом с ним был мужчина, которого Вера узнала по семейным снимкам.
Михаил Соколов.
Но фотография выглядела странно: дед был изображён сразу в двух местах. На переднем плане — молодой, в форме, а в глубине кадра — пожилой, с серебряной тростью. Будто фотограф случайно поймал два разных времени на одном снимке.
Вера остановилась.
— Пап, посмотри.
Андрей подошёл ближе.
Он долго рассматривал фотографию.
— Я помню этот день, — сказал он. — Это было до исчезновения Михаила Воронова. Отец тогда впервые рассказал мне о линии.
— А почему ты не говорил об этом раньше?
— Потому что забыл.
Вера уже хотела спросить, что именно он забыл, но заметила надпись под снимком:
ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС. 14 ОКТЯБРЯ 2029 ГОДА.
Она почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Это тот самый день?
Михаил Соколов кивнул.
— День, когда первый состав ушёл с платформы.
— И когда ты остался на линии?
— Нет. Я остался позже.
Дед посмотрел на фотографию.
— В тот день я думал, что смогу вернуть Михаила Воронова. Но когда поезд ушёл, я понял, что потерял не только его. Я потерял возможность жить так, как жил раньше.
— Ты мог остановиться, — сказала Вера.
— Мог. Но тогда мне пришлось бы признать, что я не смог его спасти.
Он помолчал.
— Люди часто думают, что самое страшное — потерять кого-то. Но иногда ещё страшнее признать, что ты не можешь вернуть его, даже если готов отдать за это всё.
Вера посмотрела на деда.
Она больше не хотела судить его за то, что он сделал. Не потому, что считала его поступки правильными, а потому, что впервые поняла их цену.
Михаил Соколов не был человеком, который просто бросил семью. Он был человеком, который слишком долго пытался исправить одну потерю и не заметил, как потерял всё остальное.
— Ты жалеешь? — спросила она.
Он посмотрел на неё.
— Каждый день.
— Тогда почему ты не вернулся раньше?
Дед улыбнулся грустно.
— Потому что сожаление не всегда помогает сделать правильный выбор. Иногда оно только заставляет повторять одну и ту же ошибку.
Они продолжили идти.
В конце коридора находилась дверь с табличкой «Диспетчерская». Она была приоткрыта. Изнутри доносился тихий стук клавиш.
Андрей остановился.
— Я знаю это место.
— Откуда? — спросила Вера.
— Я работал здесь.
Вера посмотрела на него.
— В 2049 году?
— Нет. Раньше.
Он осторожно толкнул дверь.
За ней находилась небольшая комната с большим окном, выходившим на железнодорожные пути. На столе стоял старый компьютер, рядом лежали бумаги и раскрытая тетрадь. На стене