Последняя станция — море - Алисия Роуден
Для внешнего мира прошло семнадцать лет с исчезновения отца и Кости.
Для них самих — совсем другое количество времени.
А для мамы?
Вера отвернулась к дороге.
— Нам нужно найти людей, — сказала она. — Узнать, где мы. Что произошло с миром. И где мама.
— Если она вернулась, — осторожно произнёс Костя.
— Она вернулась.
Вера сказала это не потому, что была уверена. Она сказала это потому, что не собиралась снова превращать маму в станцию, на которой можно ждать бесконечно.
Если Анна Соколова оказалась в обычном мире, её можно было искать. Можно было идти по дороге, спрашивать людей, звонить, стучать в двери. Можно было совершить ошибку, получить отказ, услышать плохую новость. Всё это было страшнее любой загадочной надписи, но, по крайней мере, принадлежало жизни.
— Пойдём, — сказала Вера.
И они пошли.
Медленно, по краю старой платформы, мимо ржавого навеса и пустого здания. За поворотом дорога спускалась к небольшому посёлку, которого Вера не видела с платформы. Дома стояли далеко друг от друга, некоторые были заколочены, у других сохранились новые крыши и работающие фонари. На одном дворе сушилось бельё. За забором лаяла собака.
Самые обыкновенные признаки жизни.
Вера смотрела на них почти жадно.
Она ожидала, что почувствует радость. Вместо этого на неё навалилась усталость. Ноги дрожали, плечи болели, в висках стучало. Ей хотелось сесть прямо на обочине и больше никуда не идти.
Но она продолжала двигаться.
На перекрёстке стоял старый автомат с картой местности. Экран был разбит, однако под прозрачным пластиком сохранилась бумажная схема побережья. Вера подошла ближе.
Город, в котором они жили до исчезновения отца, находился далеко на севере. До него было несколько сотен километров. Здесь, на восточном побережье, располагались закрытая железнодорожная ветка, промышленная зона и старый порт. Дальше к морю начиналась территория с ограниченным доступом.
На схеме красным цветом была выделена зона, обозначенная как «прибрежный защитный пояс».
Вера провела пальцем по линии берега.
— Значит, море всё ещё существует, — сказала она.
— А кто-то сомневался? — спросил Костя.
— Я не знаю, что именно я представляла.
Он посмотрел на карту.
— Я думал, оно будет ближе.
— К чему?
Костя задумался.
— К тому, что я помню.
Вера не стала спрашивать, что именно он помнит. У каждого из них были свои воспоминания о море — или то, что линия оставила вместо них. У Кости, возможно, сохранились детские картинки из книг, фотографии на старых экранах, рассказы родителей. У отца — реальные поездки по железнодорожным веткам, закрытым задолго до того, как дети научились понимать, что значит потерять целый берег. У деда — ещё более давние времена, когда море было не запретной зоной на карте, а обычным местом, куда можно было приехать на выходные.
А Вера помнила банку.
Серый песок. Две маленькие ракушки. Крошечный обломок чего-то белого, похожего на кость.
Отец поставил банку на кухонный стол, когда она была совсем маленькой, и сказал, что это море.
Тогда Вера решила, что он шутит.
Теперь она понимала, что он пытался сохранить для неё то, что уже начинало исчезать из мира.
— Пап, — сказала она.
Андрей шёл рядом, слегка прихрамывая.
— Что?
— Ты ведь знал, что море настоящее?
Он долго молчал.
— Конечно.
— Тогда зачем принёс песок?
— Потому что я не знал, увидишь ли ты его когда-нибудь.
Вера опустила глаза.
— Ты мог просто сказать, что оно далеко.
— Мог.
— Или показать фотографии.
— Мог.
— Или не делать из этого тайну.
Андрей посмотрел на неё. В его лице мелькнуло сожаление.
— Да. Мог. Но я хотел, чтобы у тебя осталось что-то настоящее. Не картинка и не запись. Что-то, что можно потрогать руками. Я думал, если ты сможешь почувствовать песок, то однажды поймёшь, что море не исчезло окончательно.
— А ты сам верил в это?
— Не всегда.
Он остановился у края дороги. Ветер трепал его волосы, и на мгновение Вера увидела не мужчину, который семнадцать лет провёл на линии, а молодого отца, вернувшегося домой поздно вечером с маленькой банкой в кармане.
— Иногда я приносил домой то, во что сам хотел верить, — сказал Андрей. — Наверное, так делают многие родители.
Вера хотела ответить, что это было нечестно. Что он исчез, что оставил их с мамой одних, что всё это время они не знали, жив ли он. Но слова не выходили.
Не потому, что она простила его.
Просто теперь она знала, сколько разных вещей может скрываться за одним поступком. Страх. Вина. Надежда. Упрямство. Любовь, которая не умеет отличать заботу от попытки всё контролировать.
— Я злилась на тебя, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Я злилась, когда мама не отвечала на вопросы. Когда мне говорили, что надо жить дальше. Когда я видела мужчин твоего возраста на улице и думала, что кто-то из них мог бы быть тобой. Я злилась на тебя за то, что не могла даже нормально тебя ненавидеть. Потому что не знала, что с тобой случилось.
Андрей опустил голову.
— Я не могу вернуть тебе эти годы.
— Не можешь.
— И не стану просить, чтобы ты сразу меня простила.
Вера посмотрела на него.
— Хорошо.
Он чуть кивнул, будто это короткое слово оказалось для него тяжелее любого обвинения.
— Но я хочу попробовать быть рядом, — добавил он. — Если ты позволишь.
Вера не ответила сразу.
За дорогой, в одном из дворов, кто-то включил радио. Из динамика доносилась музыка, тихая и немного хриплая. Собака за забором перестала лаять. Где-то хлопнула дверь.
Обычный мир продолжал жить, не зная, что на заброшенной платформе только что закончился маршрут, который длился семнадцать лет.
— Попробовать можно, — сказала Вера. — Но не обещай, что всё будет хорошо.
— Не обещаю.
— И не исчезай молча.
Андрей посмотрел ей прямо в глаза.
— Не исчезну молча.
— Это не значит, что ты не исчезнешь.
— Я понял.
Вера кивнула. Этого было достаточно на сейчас.
Костя, шедший впереди, вдруг остановился.
— Там человек.
На другой стороне дороги стояла женщина в длинной тёмной куртке. Она держала в руке небольшой дорожный рюкзак и разговаривала с пожилым мужчиной возле открытой двери магазина. Женщина выглядела уставшей. Волосы выбились из-под капюшона, на щеке темнела полоска грязи. Она