Великий Кузнец - 1 - Анри Олл
— Я хочу стать кузнецом, — выпалил я, не в силах больше поддерживать общее молчание и начал объяснять более подробно свою точку зрения. — Ювелиры помечают свои изделия особыми товарными знаками или клеймами, ведь верно? Делают они это для того, чтобы все знали, кто создал или для кого: то или иное произведение искусства, украшение, и кузнечные мастера делают также. К примеру: настоящие, хорошие мастера, что изготовляют оружие для знати и знаменитых авантюристов. И если мой дар — это способность оставлять метку, магическую метку, которую видят только люди с «оценкой», маги, владеющие нужным волшебством, аристократы имеющие необходимые приборы или еще кто-то с чем-то подобным, то это ведь может быть очень ценно: для определенных кругов людей.
Мой отец (Степан Громов) глубоко задумался и начал поглаживать свою уже немного седую бороду. В глазах матери (Анастасии Громовой) начал читаться некий испуг и нервозность, но она пока держала себя в руках и сохраняла молчание. Я же, не встретив явного сопротивления, воспользовался этим безмолвием и продолжил свой монолог:
— Вот только даже самых обычных кузнецов, не то что хороших в Зорени уже несколько десятилетий как не водиться. Все они на ближайших осколках, а самые лучшие, ясное дело, в столице, Аргонисе. — Говорил я, стараясь, чтобы пропасть непонимания между нами не слишком успела разрастись. — Потому-то я и подумал, отец, может у тебя есть какие-то старые знакомые или друзья там?
Степан откинулся на спинку стула, приняв более удобную позу для своей спины, затем он снова провел рукой по бороде. Зная его, я полагал, что это был верный признак того, что отец не отмахивается от моих слов, а всерьез их обдумывает.
— Аргонис… — протянул он, витая в своих мыслях и, возможно, воспоминаниях. — Это большой город, Ярик и опасный, особенно для двенадцатилетнего деревенского мальчишки: ты ведь еще совсем юн.
— Степа, — тихо, но твёрдо сказала мать, её голос слегка дрогнул, но в нём звучала нотка решимости и небольшого укора к словам мужа. — Ты сам ушел к столяру в соседнюю деревню, когда тебе толи тринадцать, толи четырнадцать было. — Неожиданно для меня встала на мою сторону мать.
— Это было другое, Настя, там были другие обстоятельства, да и соседняя деревня — это тебе не огромная столица государства. — Возразил отец, но уже без прежней уверенности.
— Ничем не другое, — настаивала мать. — Другие обстоятельства — да, возможно, но тот же возраст и то же желание учиться.
Отец глубокого и тяжело вздохнул: этот вздох был полон усталости, но и также будто какого-то смирения, принятия и понимания. Он поднял свой взгляд и вновь посмотрел на меня, прямо мне в глаза, будто ища во мне сомнения, нерешительность или изъяны в самой моей душе. В какой-то момент Степен точно увидел себя самого в его действе и юношестве, на мгновение погрузился в этим воспоминания, вспомнил свою энергию, мечты, стремления, веру в себя и свои возможности. А затем вынырнул из омута воспоминаний и снова сфокусировал свой взгляд на мне, приняв окончательное решение.
— Знаешь, сынок, ты всегда казался мне слишком взрослым и рассудительным для своих лет… — немного отклонился он от основной темы, но прервался и быстро вернулся. — Повезло тебе, Ярик, есть у меня один человек, — наконец произнес он. — Григорий Железнов: мы с ним вместе служили в ополчении, лет двадцать назад, может даже больше. Он после службы осел в столице, открыл свою кузню: говорят, хорошее дело затеял, даже для гвардии работает, как я слышал. — Степан потер переносицу, как будто разминаясь перед сложной задачей или решением. — Но я с ним давненько не виделся: лет пять-шесть точно, может, и более. Так что, и не знаю, возьмет ли он тебя и вообще, да и жив ли он еще.
— Но попробовать все же стоит, кроме того, в столице, наверняка полно и других кузнецов? — В моем голосе, несмотря на всю осторожность, прозвучала явная, искренняя надежда.
— Письмо можно отправить, — снова вмешалась Анастасия, пытаясь найти хоть какое-то практическое и безопасное решение. — Через торговый караван, которому ты свои табуреты и другую мебель продаешь: они ведь раз в месяц в столицу ходят.
Отец отрицательно качнул головой:
— К сожалению, Григорий читать не умеет, Настя, и писать тоже, всегда на слух полагался, в я адреса не знаю, да и знакомых общих других в Аргонисе нет. Так что, похоже придется собирать сумку и лично ехать.
Над столом повисла густая и давящая тишина, я увидел, как мать судорожно сплела пальцы рук друг с другом: её глаза были полны тревоги. Она боялась отпустить меня, несмотря на то, что всего минуту назад активно поддерживала мою идею, и я прекрасно понимал её страхи: двенадцатилетний, единственный сын, долгая, неизвестная дорога до столицы, чужой, огромный город…
И все же теперь я видел кое-что иное в отражение глаз отца: если вначале это были сомнения и поясняя, то теперь вера в меня и избранный мною путь. Сейчас там было понимание с оттенком воспоминаний о собственных юных годах. Теперь он был склонен больше помочь мне во всем необходимом, а не переживать за меня, словно за маленького мальчика. Мне уже двенадцать, а значит — я уже совершеннолетний и достаточно взрослый для избрания собственного пути. Я должен попытаться, а в случае чего, у меня есть место куда я смогу вернуться…
— Если мне не изменяет память, то следующий караван отправляется где-то через неделю, — наконец произнес Степан Громов, возвращая своего сына к реальности. — Я поговорю с Василием Федоровичем, моим хорошим знакомым, купцом и владельцем этого каравана: попробую уговорить его взять тебя с собой. За небольшую плату, разумеется, к тому же: ты будешь помогать с повозками, лошадьми, уборкой, кухней и охранять товар вместе с остальными. Глядишь, и дорогу заодно изучишь и опыта у него и его людей наберешься, да и в городе помочь он сможет: Василий там много кого знает. Только вот моего друга Григория он не знает, что печально, ведь это бы всё упростило, однако столица большая и в ней полно жителей, что друг друга не знают и не видят. Это вам не Зорень. — Отец перевел взгляд на мать, ожидая её реакции. — Настя?