Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Ну, чего притихли? — спросил я. — Говорите. Тут все свои.

Вперёд протолкался седой староста с палкой, из дальних, судя по пыльным сапогам.

— Ты не серчай, кормилец, — сказал он твёрдо, — а только знаем мы это «в рост». Сперва серебро, посля недород, а посля землица твоя тю-тю, и сам ты у доброго человека в вечных должниках. Повидали. Чем твой рост от того отличен?

— Всем, — сказал я. — Слушай и считай со мной, отец. Рост — десятая часть, не выше, и записана в бумаге, которую ты подпишешь. Расчёт осенью, зерном по той самой твёрдой цене, что я объявил. Теперь главное. Случится недород, град, беда — долг не растёт и земля твоя не при чём. Переносим на следующий год, и всё. Мне не нужна твоя земля, отец. Мне нужно, чтобы на ней росла пшеница, а она растёт у тебя, не у меня. Отбирать у пахаря землю — это как резать лошадь, на которой возишь. Один раз сытно, потом ходи пешком.

Староста думал. Вся толпа смотрела.

— А сеять-то её как, пшеницу твою? — спросил он наконец совсем другим голосом. — Мы боле ржицу привыкши…

— А вот на это есть наука, и её вам дадут даром. — Я кивнул на мельничную кучку. — Люди колычевские, люди замошинские, кто пшеницу растил, — научат. Семя дадим здешнее, привычное, оно морозов не боится. И последнее, чтоб вы понимали, с кем дело имеете.

Я поднял грамоту. Печать на ней была видна, я думаю, с дальних подвод, потому что такие печати в уезде видели раз в жизни, на податных листах.

— Государев заказ. Казна покупает у нас семенное зерно для всей державы, по твёрдой цене. Так что серебро, которое я вам даю, — оно не только моё. Сейте, люди. Это нынче дело государево.

Над бугром стоял уже не гул, а шум, и в нём увязали последние сомнения. Пора было подавать главное блюдо. Я махнул рукой, и от поварни пошли девчонки с корзинами, а за ними Гришка, торжественный, как на крестном ходе, с первой ковригой на рушнике.

— А теперь угощайтесь, — сказал я. — Хлеб новый, зовётся ситный. Попробуйте и скажите мне, из чего он.

Ковриги резали прямо на помосте, ломти пошли по рукам, по рядам, в глубину толпы. Бугор жевал. Я стоял и смотрел, как по лицам расползается одно и то же выражение, которое я к тому времени видел, но налюбоваться всё не мог.

— Пшеничный… — неуверенно сказал кто-то. — Не… Погоди. А чего ж он с кислинкой?..

— Ржаной это! — вдруг ахнул давешний седой староста и поднял свой ломоть над головой, как находку. — Мужики! Ржаной он! Вот те крест, ржица наша, я её с закрытыми глазами!..

Что было дальше, описать трудно. Ломти рассматривали на свет. Ломти нюхали. Ломтями тыкали друг в друга, крича «а я что говорю!». Силантий протолкался к самому помосту, дожёвывая на ходу, и заорал снизу, что записывается на ситный первым, тут же, сей секунд, и чтоб при свидетелях. Куприян Фомич орал, что первым был он ещё на крупчатке, и это традиция.

Я дал им накричаться. Потом поднял руку.

— Молоть по-новому будут все мельницы уезда, — сказал я. — Из вашей ржи, люди. А чтобы всё это работало, когда я уеду, оставляю вам двоих своих людей, и слушайте внимательно, потому что их слово — моё слово.

Я кивнул, и они поднялись на помост. Оба бледные, каждый по-своему.

— Тимофей. Мастер-мельник Синдиката. Вся наука помола, все мельницы, крупчатка и ситный — его рука. Вы его знаете.

Тимку знали. По бугру покатилось доброе, по задним рядам кто-то свистнул с одобрением, и бабы у поварни заулыбались.

— Фрол Акимович Колычев. Эмиссар Синдиката по всему уезду. Скупка, ссуды, записи, споры — к нему. Он будет вести все дела здесь без меня.

Вот тут по толпе прошло недоброе, с задних рядов зароптало — колычевского имени уезд наелся за эту весну досыта. Фрол стоял прямо, но я видел, чего ему это стоило.

И тогда на помост по приступкам, поднялся Корней.

Он встал рядом с Фролом, поднял перевязанную руку, чтоб видели все, и сказал в толпу громко:

— Руку мне резал не этот. Этот — той же ночью прискакал нас спасать, а после брёвна таскал со всеми, покуда не падал. Я, Корней, за него говорю. А кому моего слова мало, тот пусть подойдёт и скажет мне это в глаза.

Желающих сказать Корнею в глаза не нашлось. Ропот осел, как пыль после подводы.

К столу под навесом, где Фрол разложил свои книги, очередь выстроилась раньше, чем я сошёл с помоста. К темноте в списках стояло сорок дворов на семена, одиннадцать купцов на ситный и три мельника из чужих уездов, приехавшие поглядеть, а записавшиеся «на науку». Фрол писал, не разгибаясь, при трёх свечах, и рука у него к ночи дрожала.

Я забрал у него перо силой.

— Будет. Завтра допишешь.

Он поднял на меня красные, шалые, счастливые глаза.

— Сорок дворов, — сказал он. — За один день. Александр, ты понимаешь? У батюшки за лучший год двадцать два помольных договора было. Я считал, я же всё всегда считал. Сорок. За день.

— К осени будет четыреста, — сказал я. — Пошли ужинать.

* * *

Вечером у котла остались только свои.

Чужие подводы разъехались ещё засветло, бугор опустел. Тимка сварил на всех щей, густых, с разварной говядиной, и орава ела молча, потому что день выпил всех до донышка. Гришка уснул прямо с ложкой. Марфа забрала у него миску, накрыла его чьей-то свиткой, и никто даже не пошутил, сил не было.

Я дождался, пока котёл опустеет, и начал раздачу.

— Тим. Тебе — мельницы. Все четыре, с наукой, с жерновами, с записью. Крупчатка и ситный должны идти ровно, без тебя и без меня. Сроку — три недели. Управишься?

— Управлюсь. — Тимка даже не задумался, он это считал уже сам. — На верхней насечку менять, на колычевских сита ставить. Три недели с запасом.

— А через три недели поедешь в Вольный Град. К Лоренцо, на фабрику. Мука у него будет, а вот человека, который её понимает, нет.

Лоренцо просиял так, что у костра стало светлее.

— Фрателло! — Он сгрёб Тимку за плечи.