Цена милосердия - Илья Городчиков

Никита сам встретил новую подводу, пока нас не было. Он не стал скрывать, что сначала ошибся с местом для одного солдата: тот оказался способен идти, но не удерживал равновесие и едва не упал при переходе. Осип задержал его и позвал врача, после чего Никита исправил запись и оставил человека под присмотром. Я проверил лист и спросил об остальных, прежде чем предложить что-либо менять.

Макар, вернувшись к воротам, передал мне случай с временной повязкой. Он наложил её на солдата, у которого снова проступила кровь, и просил проверить перед дальнейшим переносом.

Мне хватило его слов о времени, количестве промокшего полотна и самочувствии больного, чтобы пройти к нужным носилкам. Повязка держалась, но больного следовало наблюдать ближе к комнате Дитриха. Я попросил Макара назвать решение принимающему лично.

Осип подготовил другого раненого и рассказал о нём до того, как протянул лист. При первой проверке мужчина говорил уверенно, потом начал путать имена своих товарищей, на повязке новых следов не было. Я осмотрел его и распорядился перенести внутрь для наблюдения. Осип уточнил час перемены, который я пропустил в его записи. Это было именно то сведение, ради которого раньше пришлось бы возвращать носильщика через весь двор.

Я увидел, что в одном листе полк обозначили привычным местным сокращением, и попросил Петра позже сверить название. Соблазн переписать все строки собственной рукой прошёл быстро: у дверей Дитриха ждали мои руки. Никита уже назначил Петра для сверки и показал, где отметит исправление. Я кивнул ему и пошёл туда, куда меня позвали. Вопрос о полке мог подождать, человек в соседней комнате ждал врача сейчас.

Дитрих работал над раненым, которого доставили, пока я был на дороге. Один помощник сменял мокрое полотно, другой подавал воду, но врач никак не мог освободить человека у головы.

Я занял это место и повторил вслух признаки, за которыми буду следить. Дитрих сразу вернулся к своей работе. Мы несколько раз меняли решение по тому, как отвечал больной, и завершили помощь уже без прежнего шума в коридоре.

После этого я вышел к Ивану. Степан Щербаков лежал в дальней палате. Он ещё был слаб, но узнавал голос помощника и попросил воды. Иван записал частоту проверок, жалобы и перемены, которые видел своими глазами. Между ними оставались пустые строки для следующей смены. Я проверил повязку и попросил не превращать сжатую ладонь и просьбу о воде в обещание восстановления.

Иван устало ответил, что сам помнит утренний случай Клима. Тот провёл день спокойно, но всё ещё требовал ухода, о его состоянии мы спрашивали Дитриха каждый вечер. Я понял, что Иван услышал мою просьбу как упрёк, и сказал, почему вернулся к Степану. После операции мне хотелось узнать, дал ли ему наш выбор хотя бы ближайшие часы. Иван уступил мне место у койки и назвал время следующего осмотра.

К вечеру повозки приходили реже. Двор, по которому утром едва проходили носилки, освободился настолько, что Никита смог поставить стол для сверки листов. Буров явился с книгой расхода и сразу нашёл разницу между выданными свёртками и записанными у Петра. Один ушёл с нашей машиной на дорогу, Макар подтвердил его получение и показал отметку на обороте. Буров внёс расход, потом сам помог найти лист с отсутствующим временем.

Мы читали имена вслух: находящиеся у нас, переданные в соседние помещения, умершие. Пётр дважды записал человека, которого сначала принял под номером носилок, а после узнал по имени от товарища. При сверке оказалось, что речь идёт об одном солдате с раной руки.

В другом листе стояли имя и полк, но отсутствовал час прибытия, сопровождавший уже ушёл. Никита предложил поставить приблизительное время по соседним подводам. Я велел оставить пропуск до проверки.

Дитрих принёс свои заметки из перевязочной. Он помнил, что человек без отметки вошёл после артиллериста и до моего отъезда к застрявшей повозке, у обоих событий было точное время. Макар сверил это с записью возчика, сохранившейся на обороте его листа. Мы определили промежуток и указали, откуда взяли его границы. На следующий день ещё можно было спросить самого солдата, если его состояние позволит.

В одной строке рядом с именем стояло «жив», и моя рука задержалась над этой короткой пометой. Утром её не было бы вовсе, к завтрашнему вечеру она могла потребовать уточнения.

Из числа поступивших некоторые уже разговаривали и просили ужин, другие оставались под наблюдением в двух палатах. Среди умерших был Тихон Бессонов, которого утром несли под одеялом. Его имя привёз товарищ уже после того, как Дитрих принял раненого. Никита прочитал все записи ещё раз перед тем, как закрыть книгу, чтобы никто не остался только номером носилок.

Я зашёл к Степану после сверки. Он открыл глаза, когда Иван назвал меня, и пожаловался на жажду. Повязка оставалась на месте, дыхание было ровнее, чем после вмешательства. Я позволил себе спросить, помнит ли он товарища, который сопровождал его утром. Степан вспомнил, как тот ругался на неровную дверь вместо носилок, и попытался улыбнуться. От этого ответа мне захотелось считать дело законченным.

Я записал только то, что увидел. Иван уточнил, кого позвать, если ночью больной станет хуже, и я назвал себя вместе с Дитрихом. В соседней комнате Осип уже передавал смену местному работнику, Никита проверял, кто успеет поспать до полуночи.

Я не менял его распоряжений. Завтра нашему порядку понадобятся люди, способные заметить слабый голос среди многих громких, а Степану — те, кто останется у койки после моего ухода.

Степан Щербаков пережил две ночи после операции и на третью попросил узнать, когда его вернут в часть. Иван записал просьбу рядом с жалобами на боль и принёс мне лист.

Я объяснил солдату, что пока рано вставать, а он стал расспрашивать, где лежит его приятель Лунёв. Ему хотелось передать тому, что снятая с петель дверь послужила лучше штатных носилок. Степан говорил спокойно, и я позволил себе рассчитывать на следующий разговор.

В начале ноября я вошёл к нему на утреннем обходе и не сразу узнал голос. Степан отвечал невпопад, пытался откинуть одеяло и уверял, что опаздывает к построению.

Повязка оставалась на месте, но кожа вокруг раны стала горячей, живот болезненным, а от прикосновения он отворачивался. Дежурный местный помощник показал ночные записи. Жар поднялся после полуночи, ближе к рассвету солдат перестал узнавать