Цена милосердия - Илья Городчиков

Первым желанием было спросить, почему меня не позвали ещё в полночь. Я увидел отметку о вызове на соседнем листе: Дитрих приходил к Степану ночью, изменил уход и распорядился разбудить меня при дальнейшей перемене. Помощник назвал время, когда исполнил распоряжение. Я пришёл почти сразу после его стука. Между началом жара и этим часом прошла долгая ночь, но её уже нельзя было сжать обвинением дежурного.

Я отправил Ивана за Дитрихом и ещё раз осмотрел рану. Всё, что мы сделали в день поступления, удержало Степана от смерти тогда, сейчас признаки указывали на тяжёлое заражение, которое выходило за пределы места вмешательства.

Мне были знакомы способы лечения из прежней жизни, и память о них только яснее показывала, чего у нас здесь нет. В голове всплывали названия лекарств, за которыми я не мог послать ни в кладовую Бурова, ни в соседний город.

Дитрих вошёл, выслушал ночного помощника и сам повторил осмотр. Мы обсудили, что можно проверить и изменить без новой тяжёлой травмы для больного. Поправили положение, обеспечили уход, вернулись к ране и сделали то, что ещё имело смысл в этих условиях. Степан на минуту прояснился и спросил, зачем у его койки столько людей. Я назвал себя и Дитриха. Он узнал мою фамилию, но тут же начал искать глазами дверь палаты.

Никита принёс сведения о других больных. Человек, которого мы сняли с застрявшей повозки, провёл ночь без нового кровотечения, офицер с повреждённой рукой чувствовал пальцы лучше. Никита говорил негромко, чтобы не мешать Степану, и положил листы возле меня. Я попросил его поставить Петра на приём у ворот. Неизвестно было, сколько часов я проведу здесь, а ждать у ворот из-за меня никто не должен.

Степан стал слабеть к полудню. Иван менял воду и полотно, Осип помогал по назначению Дитриха, каждый называл время того, что видел.

Мы несколько раз сверяли признаки, возвращались к доступным средствам и проверяли, не появилось ли возможности помочь ещё в чём-то. От этих повторений мне хотелось добиться перемены, которую можно будет записать. Вместо неё ответы Степана становились всё реже.

Я вспомнил его рассказ о Лунёве и неровной двери. Тот день сохранился у меня шумом двора и работой рук, а у Степана успел превратиться в историю, которую он хотел передать товарищу. Я сказал Ивану, что можно известить часть о тяжёлом состоянии солдата. Иван уже собрался идти, когда Степан перестал отвечать вовсе. Мы остались у койки и проверили его состояние ещё раз. К исходу дня он умер.

После того как его унесли, я сел с листом, начатым в день операции. Между словами «пережил вмешательство» и последней строкой лежали три суток наблюдений разным почерком.

Я проставил время смерти и попросил Ивана оставить без исправлений ночные часы первого жара и утреннего ухудшения. Мне опять хотелось узнать, кого следовало разбудить раньше. Этот вопрос останется для разбора, сейчас его нельзя было превратить в запись о виновном.

Лунёв пришёл до того, как я успел отдать лист Никите. Он принёс чистую рубаху, ремень и небольшой свёрток с табаком. В первый день после операции ему сообщили, что товарищ пришёл в сознание, с тех пор он ждал разрешения зайти и считал, что вещи понадобятся Степану при переводе. Увидев меня у стола, Лунёв попросил назвать палату и сказал, что ненадолго.

Я отвёл его в сторону от прохода и сообщил о смерти прямо. Он посмотрел на свёрток в своих руках, затем спросил, когда именно это произошло. Я назвал время и рассказал, что состояние изменилось ночью, а днём мы оставались с ним. Лунёв попросил повторить имя: за воротами ему сказали о другом умершем из соседней части, и он хотел удостовериться, что мы говорим об одном человеке.

— Мне сказали, что передадут в часть, если ему станет хуже, — сказал Лунёв, выслушав фамилию и полк. — Вчера мне сообщили, что он спрашивал обо мне, и я принёс рубаху к его переводу. Я видел, в каком состоянии его доставили, но после ваших слов думал, что самый опасный день уже позади. Скажите хотя бы, он успел узнать, что я пришёл сегодня?

Мне пришлось ответить, что он умер до прихода товарища. Я рассказал о его просьбе позвать Лунёва накануне и о том, как он вспомнил снятую с петель дверь. Других слов, обращённых к приятелю, я от Степана не слышал. Лунёв снял шапку и долго расправлял на ней смятый край. Я мог назвать множество наблюдений за последние дни, но ни одно не давало права придумать прощальную речь.

Он попросил увидеть тело. Я провёл его в соседнее помещение, где вещи Степана уже складывали отдельно для передачи по части. Лунёв оставил рубаху поверх старой и вынул из свёртка трубку, которую солдат, по его словам, забывал всякий раз при переезде. Пока он укладывал её, мне показалось, что ему легче говорить о вещах, чем смотреть на пустую койку. Затем он повернулся ко мне.

— Зачем вы тогда его оперировали, если через три дня он всё равно умер? — спросил Лунёв, придерживая узел на ремне. — Я помогал нести его и слышал, как вы торопили людей. После операции мне сказали, что он выжил. Я повторил это нашим, они тоже обрадовались. Теперь мне придётся объяснять, что означали те слова. Я хочу услышать от вас, что случилось между тем днём и нынешним.

Я ответил, что в день поступления Степан мог умереть от самого ранения, и вмешательство дало ему возможность пережить первые часы. Затем развилось тяжёлое заражение. Мы заметили перемену, пробовали помочь доступными средствами и не смогли её остановить.

Слово «выжил» я произнёс тогда слишком легко, хотя имел в виду исход операции. Лунёв имел право понять его шире, и я сказал об этом без ссылки на чужую передачу слов.

Он кивнул, не глядя на меня. Вещи следовало передать через установленный порядок, я помог сверить их с описью и попросил Лунёва назвать человека в части, который известит близких. Лунёв сообщил фамилию писаря и адрес матери Степана, записанный в полковой книге.

На прощание он лишь спросил, можно ли оставить трубку вместе с рубахой. Я подтвердил и проводил его до двери. Он не поблагодарил меня, и ждать благодарности за этот разговор было стыдно.

Возвращаясь к столу, я встретил Петра. Он хотел показать, как мы записали задержку вчерашней повозки, и остановился, увидев вещи в моих руках. Ремень Степана остался у меня до