Цена милосердия - Илья Городчиков

Никита показал запись, в которой медицинский вызов был указан отдельно от смены охраны. Он оставил конвойного при двери и провёл врача внутрь. Дитрих проверил руку, сменил нужную часть повязки и сообщил, когда прийти снова.

Мы внесли случай в лист передачи. Поручик вернулся и прочёл его без возражений, зато попросил показать своему дежурному, как отличить обычный вызов врача от попытки провести к пленному постороннего. Никита провёл его по коридору и назвал двух людей, имевших право на врачебный осмотр ночью. Я видел, что наши договорённости начали работать на первом же неудобном случае. Устного согласия за закрытой дверью было бы мало.

Через два дня Вебер смог говорить дольше нескольких фраз. Дитрих осмотрел руку при мне, пальцы оставались слабыми, состояние раны требовало внимания, окончательного исхода мы по-прежнему не знали. Пленный сначала спросил, когда его переведут и останется ли Дитрих при новой повязке.

Услышав, что пока перевод не назначен, он оглянулся на носилки, стоявшие в коридоре, и заговорил о другом. Я попросил Дитриха переводить вопросы без сокращений: часть слов могла оказаться важной для ухода.

Вебер спросил, почему носилки у нас снимаются с повозки вместе с человеком, а у его сопровождавших пришлось развязывать ремни. Потом показал на две двери и поинтересовался, зачем поступивших ведут разными путями. Я рассказал о съёмном креплении и о том, как Никита разводит движение у входа. Пленный слушал внимательно, оглядывая свои пальцы после каждого ответа. Ему самому пока предстояло пользоваться чужими руками для самого простого движения.

О средствах против боли он спросил после паузы. В его части говорили о лекаре, который способен погрузить человека в сон на время тяжёлой работы, Вебер хотел знать, почему его оставили в сознании. Я вспомнил ящик с эфиром, который привёз сюда и до сих пор не решился применять без подготовленного человека у головы и надёжного наблюдения.

Назвал ему средство, использованное для облегчения боли, и сказал, что другого способа при его операции мы не применяли. Не хотел, чтобы чужой слух превратил наш отказ от риска в обещание чуда для следующего раненого.

— Он просит спросить, доверили бы вы такую работу человеку из его части, если бы тот оказался здесь вместе с ним, — перевёл Дитрих после нового вопроса. — Похоже, ему трудно понять, почему ваш помощник всё время стоял у головы и не подавал инструменты. Я объяснил, что тот следил за дыханием и был занят собственным поручением. Теперь Вебер хочет знать, всегда ли у вас находятся лишние люди для этого.

Я ответил, что лишних людей у нас нет. В день большого поступления Никита снял одного помощника с других дел, чтобы тот выполнял эту задачу, обычную работу приняли остальные. При тяжёлом вмешательстве мы решаем, кого можно отвлечь и чему он обучен. Дитрих перевёл это Веберу. Пленный посмотрел на Осипа, который в ту минуту нёс воду другому пациенту, и, кажется, впервые заметил, что наш порядок состоит из перемещений многих людей, а не из принадлежностей одного врача.

Наутро в госпиталь явился военный чиновник, присутствовавший при нашем отчёте. Он попросил отдельную беседу о раненом пленном и принёс записку от Чернышёва. Вебер говорил с конвоем о носилках и порядке приёма, а эти сведения заинтересовали людей, участвующих в переговорах об обмене.

Чиновник хотел знать, насколько подробно можно описать наши способы для служебной бумаги. Жаров стоял рядом и следил, чтобы разговор не превратился в обещание пленному, о котором штаб ничего не знает.

Я показал действующий порядок помощи, расход и оговорённые ограничения. Веберу помогали по той же медицинской оценке, что и другим поступившим, его содержание под охраной оставалось делом командования. Съёмные носилки изготовили в мастерской, но ещё проверяли на разных дорогах.

Эфир лежал в ящике и не был применён здесь без условий для безопасного наблюдения. Если чиновнику требовались подтверждённые результаты, я предложил приложить уже подписанные листы через назначенное ведомство. Передавать по памяти названия и обещания ради чужого разговора я не хотел.

Чиновник разложил передо мной новую копию рекомендации. К прежним строкам о времени приёма и подготовке помощников добавили несколько слов о том, что российский опыт организации помощи представляет интерес при служебном обмене сведениями.

Я попросил оставить рядом нашу оговорку: опыт ограничен этим участком, работа помощников проходила под руководством врача, исход тяжёлых больных прослеживали после первой операции. Он согласился внести её, хотя места на полях почти не осталось. Жаров проверил, что в бумаге нет обещания обменять Вебера на кого-либо по моему распоряжению.

Изменение нескольких слов тревожило меня сильнее, чем расход четырёх свёртков. Наш приём у ворот начинался с желания раньше замечать человека, который молчит под одеялом. Теперь в нём увидели довод для военного разговора, содержания которого я мог и не узнать. Польза для раненых оставалась настоящей, распоряжаться всеми будущими употреблениями записанного мне было не дано. Я подписал только те страницы, где отвечал за наблюдения и решения врачей.

Позднее Жаров сообщил, что Вебера могут перевести вместе с другими пленными, когда состояние позволит дорогу. Он попросил заранее приготовить лист для принимающего лекаря и назвать условия наблюдения, при которых перевозку придётся отложить.

Дитрих составил медицинскую часть, я сверил первые часы и последнюю перевязку, Никита добавил имя сопровождающего и способ передачи. Вопрос о месте плена в наши строки не входил. Вебер спросил через Дитриха, будет ли у следующего врача доступ к этому листу, мы показали ему копию, которая пойдёт с носилками.

Тем же вечером Чернышёв прислал подтверждение окончания моей ограниченной командировки. После завершения передачи я мог выехать в Петербург, оставив Дитриху наблюдение за больными и продолжение небольшой учебной смены.

Предложение Ивану задержаться ещё на две недели оформили отдельно, он согласился после письма домой. Никита получил полномочия на приём и обучение новых помощников под медицинским надзором Дитриха. Бумага о моём возвращении лежала рядом с этими именами, и я долго не брал её в руки.

Мы с Никитой начали перечень незаконченного. У Егора Садовникова ещё требовались осмотры кисти, Гаврила Нестеров оставался у соседнего двора под наблюдением сменившего заболевшего лекаря, Вебер ждал решения о перевозке.

Я записал, кому писать при ухудшении, где хранить копии листов и кому сообщать о поломке креплений. Никита останавливал меня, когда я повторял уже названное, и добавлял вопросы, которых в моём первом перечне не было. Его новый ученик стоял внизу у