Погоня за судьбой - Ди

— Лиза, ты здесь? — послышался в тишине голос Марка. — Нам надо возвращаться. Воздуха — на двадцать минут.

Я не ответила, продолжая гладить свою большую и добрую собаку, своего друга.

«Нет, Марк, я останусь здесь», — думала я. — «Я не сниму шлем, не нарушу данное мной тебе обещание не пытаться больше свести счёты с жизнью. Я просто останусь тут, со своей семьёй. Они так и не дождались меня тогда. Они даже некоторое время пытались согреться, растапливая камин остатками дров — в очаге и рядом ещё лежали поленья, — но в конце концов легли на кровать и мирно приняли судьбу. Мне тоже нужно это сделать — вот она, моя судьба, и я приму её…»

— Идём, Лиз, — прогудел в моём пустом черепе голос, и возле кровати остановились два серебристых магнитных ботинка. — Я знаю, каково тебе сейчас, но… тут уже ничего не изменишь.

Ледяные изгибы под бета-тканью… А под ними, наверное, мягкая шерсть… Я не была в этом уверена, но я как будто её чувствовала — через бесконечность слоёв вещества, разделявших меня и друга детства.

— У них не было выбора, да и не могло быть, — сказал Марк, присаживаясь рядом. — Человек просто не способен противостоять таким силам.

— У них был выбор, — сдавленно прошептала я. — Они могли хотя бы попытаться спастись…

— Ты же помнишь, как всё это было. — Рука Марка тихо легла мне на плечо. — Они могли замёрзнуть где-нибудь в автомобильной пробке, и тогда мы бы вообще никогда их не нашли.

В эфир вплыл искажённый помехами голос дяди Вани:

— Выбор — это исключительно хлипкий человеческий конструкт. Когда речь идёт о судьбе, уготованной человечеству, начинает работать Вселенная. Она мажет крупными мазками, и там, наверху, выбора никакого быть не может.

— А я? — выдавила я, и слова были льдинками, царапающими горло. — Почему я?..

Марк аккуратно взял меня под руки и помог подняться. Дядя Ваня проскрежетал:

— А ты, Лиза… Ты — сбой в матрице. Глюк. Чёртова случайность, которая только и доказывает, что правила — железные. Ну, вот… Теперь ты это пощупала…

… Выдёргивая из омута воспоминаний, под балконом с треском газонокосилок пронеслась целая процессия — промелькнули полдюжины бензиновых моторикш с открытым верхом, в каждой из которых пьяно горланили подростки, размахивая тарой и расплёскивая по асфальту кислое пойло.

Когда-то казалось, что эра двигателей внутреннего сгорания осталась позади, если не считать специального транспорта и отдельных автораритетов, но нет — возродилась она уже в качестве молодёжного протеста. Против чистого воздуха, против тишины, против будущего, которое им приготовили — протеста ради самого протеста, с выхлопом в лицо и рёвом мотора вместо слов…

Вдалеке простиралось бескрайнее море, накрытое тенью завершённого дня. Ладонь Софи кротко лежала на моём запястье — где-то с середины моего рассказа, — но заметила я это только сейчас. Подняв голову, я устремила взгляд на звёзды, проступавшие на небосклоне.

… — Нечего было оставить на память, — говорила я. — Все фотографии рассыпа͐лись в пыль буквально в руках. А взять что-то ещё, какую-нибудь вещь… я не смогла. В голову тогда не пришло… Поэтому у меня от них ничего не осталось.

— По крайней мере, ты всё узнала, — тихо сказала Софи.

— И снова поклялась себе отомстить, — кивнула я. — Не знаю, как. Не знаю, когда. Я даже не знаю, возможно ли это, ведь никто ещё не сумел отомстить урагану или цунами. Но меня греет изнутри мысль о том, что это — нечто разумное, а значит… уязвимое. Я не могу отказаться от мести.

— Я понимаю, — произнесла подруга. — Ты так свыклась с местью, сплела с ней свою судьбу, что не мыслишь себя без неё. Но есть и другие вещи, которые способны поддерживать нас. Например, воспоминания. Ты же наверняка помнишь что-нибудь хорошее из своей прошлой жизни?

Странно и неуместно из глубин памяти всплыла сценка из далёкого детства. Нервные связи порой порождали причудливые ассоциации.

— Помню, как мы запасались на зиму арбузами, — поделилась я воспоминанием с Софи и невольно улыбнулась. — Они лежали зелёными шарами на мягкой, пахнущей летом соломе. Мы с Юрой замирали рядом и… пробовали глазами их прохладную зелень, а отец строго поглядывал и следил, чтобы до начала зимы мы ничего не трогали. На Новый Год у нас всегда были арбузы, мы без конца жевали их, а когда надоедало просто есть — замешивали с молоком и мороженым и целыми днями пили молочный коктейль с ароматом августа. Забавно… Брэдбери вытягивал из прошлого ветры лета, откупоривая вино из одуванчиков. Ну а мы делали коктейль из арбузов…

— А Юра… Это твой брат? — спросила Софи.

— Старший.

— Тебя не посещала мысль о том, что он спасся и может быть жив?

— В глубине души я надеюсь на это, но почему же тогда я не смогла его найти? — Я пожала плечами, изучая несущиеся по тёмному полотну неба мерцающие огни — в вышине по своим делам летело воздушное судно. — А он — не смог найти меня.

— Может, он думает, что ты тоже осталась там? Нам ведь кажется, что мир стал очень маленьким, потому что мы можем добраться из одного конца в другой за считанные дни. А ты попробуй отыскать в этом мире нужного человека…

— Я искала Юру по базам данных, но никаких следов не нашла. А иных людей я отыскивала, да и не одного. — Память услужливо развернула перед глазами одну из тех реминисценций, которые превратили меня в то, чем я теперь была. — На Каптейне я нашла три десятка разномастных убийц, и у меня на это ушёл всего лишь месяц с небольшим… Я воздала им по делам их — прикончила всех… Вернее, тех, кто не успел сбежать. Но я готова поспорить, что беглецы изрядно наделали в штаны… Вот ты говоришь про воспоминания. А я… я толком не помню их, этот каптейнский биомусор… И тех паскуд, за которых мне платили на Пиросе… Одно лишь смазанное пятно. Но вот одного — помню чётко, потому что зарубила его на глазах детей… Детские глаза — это невозможно забыть. Они ведь не кричат. Они просто впитывают…

— Я думала, когда ты говорила про руки по локоть в крови — это была фигура речи, — пробормотала Софи. — Когда мы узнали о пополнении в экипаже, Райкер пытался выяснить что-нибудь о тебе, но не особо преуспел