Погоня за судьбой - Ди
— Про посёлок — это чушь, — фыркнула я. — Но всё остальное — чистая правда.
Я выдержала её взгляд, не моргнув. «Пусть видит всё», — мелькнула мысль. — «Пускай увидит монстра». Мне почти стало от этого легче.
— Теперь ты знаешь, — сказала я. — Наверное, зная правду, ты отвернёшься от меня… и будешь права. Я пойму.
«Часть меня жаждет этого — чтобы ты, наконец, испугалась и отпустила. Чтобы мне не пришлось делать это самой».
— Я не знаю, — выдохнула она, и в этом выдохе сдалась. — Я не могу всё это оправдать, но и судить не имею права. Мне остаётся только… принять. Принять тебя. Всю, какая есть.
«Ты не имеешь права судить», — подумала я. — «Интересно, а имею ли я право помнить арбузы? Ведь тот ребёнок, который их ел, никогда не сделал бы того, что делала я. Мои хорошие воспоминания принадлежат другому человеку, который умер, а я… просто заняла его место».
Небо наконец проглотило последние раскаты гигантского транспортника, кое-как вырвавшегося из объятий земной гравитации, и наступила тишина — густая, почти физическая, как вата в ушах после взрыва. Город затаился, и теперь стали слышны его внутренние шумы — пьяный хохот, звон стекла, вой сирены где-то в паре кварталов отсюда.
— Это странное место, Софи, — пробормотала я. — Это рай, но, по-моему, люди не умеют им пользоваться.
— Всего лишь первое впечатление, — махнула она рукой. — Оно всегда самое яркое. А потом привыкаешь, и нужно погружаться, искать нюансы, чтобы видеть в этом что-то большее, чем просто яркую картинку…
— Понимаю, о чём ты говоришь. — Перед глазами вдруг возникло видение из прошлой жизни, слегка искажённое маской для ныряния — место, где было хорошо. Лучше, чем где бы то ни было. — Помню, как впервые нырнула под воду на Маджи Хаи, — мечтательно протянула я. — А там… рыбы. Целый зоопарк рыб, самых разных, просто невероятных… Я целый день не вылезала из воды. А через неделю всё это стало уже привычным, и я начала выслеживать необычные ситуации… Редкого ската, который проплывёт по дну. Огромную рыбину, которая рылась в песке, собрав вокруг себя целый зрительный зал рыбёшек поменьше… Невероятных размеров косяк, который мигрировал мимо — так, что местные обитатели жались ко дну… Я погружалась в детали. В ситуации. Это были редкие мгновения — и невероятные. Этакий быт чуждого мира…
Из-за дома тем временем показался серп Луны — острый, холодный, словно осколок фарфора, что вонзился в бархат ночи. Она медленно ползла по небу, занимая место ушедшего Солнца, разбрасывая мерцающую пыль своего света, оставшуюся от пойманных в ловушку солнечных лучей. Пепел прошедшего дня.
— В школе я была одна, — сказала Софи, и голос её приобрёл странную, песочную хрипотцу. — Я любила гулять ночами и, сидя на лавочке в тишине, играть в гляделки с Луной. Мы с ней тогда оставались наедине, перешёптывались о разном. О будущем… Я знала, что где-то там, далеко, люди обживают новые миры, о которых мне тихо нашёптывала Луна. И я мечтала дождаться окончания школьной поры — времени, когда все горизонты только слегка приоткрываются, но ещё недоступны. Когда ты с трепетом, словно из окошка, смотришь на то, какой может стать твоя жизнь…
Теперь я тоже глядела на Луну, и память вызывала острую тоску. Я думала об Элли, которая всю свою недолгую жизнь мечтала увидеть Луну, но так и не смогла и уже никогда не сможет.
— И какой же она стала, твоя жизнь? — спросила я.
— Мне не на что жаловаться, — сказала Софи, и я вновь почувствовала на биотитановом предплечье вес её ладони. — Я обласкана судьбой, ведь она подарила мне твои глаза. У тебя такие светлые глаза… Просто безумно яркие, как у ребёнка.
— Перестань, пожалуйста, — вырвалось у меня. Не протест — но мольба о пощаде.
Нежность душила, как удавка из шёлка. Она входила в лёгкие тяжёлым, сладковатым газом, от которого перехватывает дыхание, темнеет в глазах и отказывают конечности. Я боялась этого газа с мучительным, головокружительным влечением — и хотела бы научиться им дышать, но… нет. Ведь однажды её дыхание остановится — и эта нежность разорвёт меня на части.
— Хорошо, — легко согласилась Софи. — Пойдём спать? День был долгий.
— Я не хочу.
— Тогда побудешь со мной, пока я не усну?
Она легонько потянула меня за руку, и я позволила. Я бы позволила ей вести себя куда угодно — хоть на край света. А потом с края — вниз…
В комнате было тихо. Только кондиционер выдыхал стерильный, безжизненный воздух. Софи отвернулась к стене, а я прижалась лицом к её затылку. Её дыхание было порывистым, чужим — и при этом невыносимо спокойным ритмом в хаосе моего сердцебиения. Я крала это тепло, этот покой, как голодный пёс — жадно, с оглядкой, зная, что меня сейчас прогонят.
И тогда, уже на грани сна, её голос всплыл из темноты, едва различимый:
— Самые ценные мгновения — это те, которые у нас вот-вот отберут. Как же хочется потуже набить ими карманы… До отвращения… До боли…
«У тебя полные карманы, Софи», — подумалось мне. — «Луна, море, отец, который назвал тебя разочарованием, но… живой. А у меня в карманах дыры, в которые проваливается всё».
— Но ты же знаешь, — тихо произнесла я, — все эти мгновения сбегут, оставив лишь тусклые отражения в памяти.
Софи не отозвалась. Её дыхание стало размеренным, глубоким — она уплыла, а я осталась на берегу, с камнями в карманах.
— В этом наше проклятие и благословение, — пробормотала я в темноту.
Наше общее проклятие, и моё личное — бодрствовать, пока она спит. Наша общая участь и наш общий грех — в том, чтобы пытаться удержать нечто, что удержать невозможно, и называть эту попытку «жизнью».
* * *
Полежав ещё немного рядом с Софи, я встала, на цыпочках прокралась к двери и вышла на галерею с видом на внутренний дворик. Сквозь сонную тишину дома пробивалась едва различимая музыка — этажом ниже. Тот же балкончик, над которым полчаса назад мы любовались Луной. Только другое одиночество.
Спустившись на второй этаж, я увидела в качалке давешнего ворчливого старика. Из колонки на журнальном столике струилась тихая мелодия, рядом горела тусклая портативная лампа. Почувствовав чужое присутствие, старик, даже не обернувшись, проскрипел:
— Тебе тоже не спится? Можешь присесть, если хочешь