Погоня за судьбой - Ди

— Чтобы я ещё раз надела вечернее платье? — фыркнула я, и в памяти на секунду всплыл звук рвущегося на пронзительном ветру шёлка. — Ни за что. Ты не представляешь, как неудобно ходить в облегающем платье в пол — да ещё на высоких каблуках.

— Соболья шуба сама себе двери открывает, — с важным видом изрёк Марк, поправляя идеальный галстук над жилетом.

Его костюм-тройка сидел безупречно. Рядом с ним в моей простой, тёмной одежде я смотрелась, словно ворона возле павлина, но чувствовала себя превосходно. Человеком, а не украшением.

Я стянула перчатки и вынула маленький флакончик с бирюзовым лаком — тем самым, с «Посейдона». Не слабость, но бунт, амулет против самой себя, личный, никем не видимый оберег. На моих руках, созданных для того, чтобы ломать и убивать, этот лак станет актом чистого саботажа, и пока я могу позволить себе эту крошечную, бесполезную красоту — я ещё не окончательно превратилась в инструмент. Я ещё человек.

— Красивый костюмчик, — бросила я, нанося первый слой лака на указательный палец. — Не боишься испачкать?

— Испачкать? — Марк фыркнул. — Да те пробирки в Рио охранялись лучше, чем в провинции следят за музейными реликвиями! Мы просто зайдём и выйдем, пока остальные будут носиться кругами с воплями «Пожар! Пожар!» Тише воды, ниже травы.

— Надеюсь, твой план сработает, — задумчиво протянула я, глядя, как лак ложится ровным, ядовито-ярким пятном на холодный металл. Пятном, которое никто кроме меня не увидит.

— Обязательно сработает, — сказал он твёрдо, и в глазах его вспыхнул тот самый огонёк — азартный, безрассудный, твёрдый. Огонёк, который я так любила. Огонёк, который погаснет через несколько дней в новогоднем поезде, утопленный в его же крови. — Этот план сделает нас богатыми, Лиз. Богатыми и свободными…

Основательно побитый жизнью двухместный аэрокар плавно спускался сквозь стратосферу Джангалы на автопилоте. Где-то наверху, на стационарной орбите висел наш транспортный челнок, а внизу разрастался и густо клубился сероватым вспененным молоком грозовой фронт. Вокруг, насколько хватало глаз, мерцал ярко-голубой кокон разреженных верхних слоёв атмосферы, погружая небо над нами в ультрамарин…

… — Марка больше нет, — сказала я, подводя черту. — Дядя Ваня пропал. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь. А Мэттлок вот… погиб, прикрывая нас.

— Да, затянулся твой контрактик. — Василий тяжело вздохнул, отложив костяшку домино. — Не думал, что всё… настолько хреново.

— Всё будет хорошо, — твёрдо заявила Софи, и в её голосе была не надежда даже, а решимость. — По-другому и быть не может. Какая-то сила ведёт нас, иначе как объяснить, что мы до сих пор живы?

Я улыбнулась — безрадостно, одними губами.

— Как говаривал твой сосед-писатель, Софи, всё случается вовремя… Даже смерть.

Кают-компания «Разведчика-13» была тесной, пропахшей подгоревшими тостами, машинным маслом и металлической пылью. Мы сидели за столиком, поедая бутерброды с синтетической колбасой, попивая бурду, гордо именуемую «кофе», и двигали пластиковые костяшки. Уют здесь был выстраданным, отвоёванным у хаоса, а корабль нёсся вперёд, медленно вращаясь, создавая жульническую, слабую гравитацию, которой хватало лишь на то, чтобы кофе не отправился дрейфовать по коридорам судна, а пластиковые костяшки домино — оставались на своём месте.

Мир здесь жил по своим законам. Пол был не полом, а каскадом широких ступеней; стол стоял под углом в сорок градусов, а меня тянуло вниз, но «вниз» было куда-то вбок, под низкий нависающий потолок. Это был пикник на краю реальности, где даже здравый смысл висел на волоске…

— Кстати, на Земле время идёт быстрее. — Василий с видом профессора отхлебнул кофе. — Ненамного, конечно, чем в космосе, но всё же. Виновата гравитация. На меня, на поверхности, сила притяжения действует сильнее. Значит, для вас мои часики тикают шустрее. Хотя, с другой стороны…

— Дело не столько в гравитации, сколько в скорости, — мягко перебила его Софи. — Чем быстрее мы летим, тем медленнее для нас течёт время. Пока мы будем носиться на околосветовой, вы на Земле состаритесь. Это теория относительности, Василий. Второй курс…

— Ай, ну тебя, — он с досадой махнул рукой. — Никогда я в этих ваших теориях не шарил. А вот сидеть и ждать пенсии — точно не для меня. Выйдешь в небо — и назад, на землю, уже не тянет. Что-то щёлкнуло — и всё, пиши пропало… Может, это жажда движения, а может, страх. Боязнь умереть, сидя на диване.

Наступила пауза. Гул двигателей заполнил тишину, а его слова — «сидя на диване» — повисли в воздухе.

— Когда-то давно, в школе, — начала я, глядя на плавающую в почти-невесомости костяшку домино, — я каждый день видела одного старика. Небритый, в растянутом свитере, в очках с одним заклеенным скотчем стеклом. С палочкой, он ковылял через дорогу в магазин. С одной целью — за бутылкой самого дешёвого пива. Ежедневно, раз в день, ровно одна бутылка. В любое время. И каждый раз он… мне улыбался. Он не подходил, не пытался стрельнуть мелочи — просто улыбался. Просто и по-человечески.

Софи замерла, не отрывая от меня глаз, а Василий делал вид, что изучает расстановку пластиковых прямоугольников на столе.

— А потом… я перестала его видеть, — продолжала я. — Ходила той же дорогой, выбегала на переменке, смотрела в окна, а его не было… Но самое ужасное — я сперва даже не заметила, когда это случилось. Он просто испарился, исчез, как исчезают люди, которых никто не замечает — без звука и без следа. А потом… — Замерев, я уставилась в стену — только сейчас, спустя годы, я смогла по-настоящему сформулировать эту мысль. — Потом стало понятно, что вся моя жизнь сдвинулась на какую-то невидимую толику. Такую крошечную, что я этого не почувствовала, но траектория изменилась навсегда… А ты понимаешь это только потом, когда смотришь назад и видишь — вот она, точка, где всё пошло не так, как могло бы.

Сгустилась тишина.

— Рыба! — Василий грохнул по столу костяшкой-«пустышкой» так, что весь наш хрупкий мирок содрогнулся.

Пластиковые прямоугольники, как испуганные тараканы, разлетелись веером, и мы инстинктивно кинулись их ловить, хватая на лету, пока они не уплыли в щели или в вентиляцию. Собрав свою добычу, я свалила её в ладони Василию, и он принялся за подсчёты.

— Двадцать семь… Ну ёшкин кот! — раздосадованно пробормотал он. — Одна