Погоня за судьбой - Ди
«Мать…»
«Мы звали… Долго…»
«Наша матерь…»
«Разве ты не узнаёшь?»
«Мы чувствуем твой страх…»
В помещении стояла тишина склепа — лишь неслышный, но раздирающий мозг свист, белые вспышки перед слепнущим взором и уколы тысяч ледяных игл, впивавшихся изнутри прямо в лоб.
«Мы ждали вечность…»
«Воссоединись…»
«Мы рождены для этого…»
— Кто вы такие?! — закричала я. — Что вам от меня нужно?!
Затрещал громкоговоритель, и голос Софии прорвался, странный и пьяный от торжества:
— Это твои сёстры, Лиза. Все двенадцать.
— Какие ещё сёстры? — прошипела я предательски дрожащим голосом.
— Те, что избрали тебя матерью.
«Мать… мы так долго были в тишине…»
«Открой глаза… Подари нам цвет… Мы знаем только чёрное и белое…»
Дюжина моих искажённых отражений продолжали исступлённо взывать и умолять, словно это был единственный смысл их существования.
— Они созданы по твоему биологическому шаблону, — вещала София. — Но каждый мозг — это история. Даже реплицированный до атома, он немедленно начинает жить своей жизнью. Твои сёстры достаточно уникальны, ведь у каждой — своя функция. Ретрансляторы, усилители, подавители… Это нейронная сеть, воплощённая генетикой. И вершина, источник этой схемы — ты.
«Наша…»
«Теперь ты наша навсегда…»
— Я говорила о том, что всё будет так, как должно быть, и ты лишь сильнее устанешь, — сообщила София со звенящим напряжением в голосе. — Тебе нужно только открыть глаза — как ты неоднократно делала это раньше. Смотри только на ту, что напротив. Не оглядывайся, увиденное может тебе не понравиться… Просто открой глаза… и остальное случится само.
— Что со мной будет? — выдавила я, стискивая зубы от подступающего озноба.
— Ты станешь нервным узлом новой жизни, Лиза! — её голос дрожал от подавляемого восторга. — Они — не просто оружие. Они — твои чувства, растянутые на тысячи километров! Через них ты ощутишь каждый вдох врага, каждую мысль, каждый страх… и сможешь их переписать. Ты не станешь их богом, но станешь… средой. Их болью. И этого будет достаточно, чтобы перевернуть ход битвы, которая уже началась на поверхности…
Я не понимала, где кончается правда и начинается ложь, но чёрная, вибрирующая сфера, что сжимала меня, была нагляднее любой ереси. Мне казалось, эти чудовищные куклы жаждали не моей силы, а самой моей сути — ждали, когда я, истощённая, рухну, чтобы разорвать душу по швам и вдохнуть её, как дым.
Внутри черепа пульсировал и рос чужой узел, с каждым ударом сердца высасывая жизнь. По запёкшимся дорожкам на щеках ползли новые — тёплые и липкие.
— А если… я не открою?
— Они вычерпают тебя до дна и сделают всё без тебя, — отрезала она, словно гильотиной.
Новая волна тьмы выбила из-под ног почву.
Я обнаружила себя на четвереньках, когда голова Веры глухо шлёпнулась на пол. Бледная, словно фарфоровая, она безразлично лежала на боку, а на её висок капала моя кровь. Перед застилающимся взором колыхались, тянулись чёрными ложноножками эти адские амёбы. Сфера тьмы сжималась, выдавливая из меня горячий пот, кости скручивало, тело размазывало по полу невиданной ломкой.
Я не знала, что делать. Выхода не было… Его не было никогда. Но сдаться — значило перестать быть собой!
— Зачем ты упрямишься? — в голосе Софии звенело раздражение. — Ради чего эта борьба?!
— Мне нечего защищать! — вырвался из груди сдавленный крик. — Но я не стану вашим инструментом!
— К чему это детское упрямство?! Нам нужна твоя помощь, а тебе не обойтись без нашей! Задумайся о будущем! Подумай о своём месте в нём! Сожалеют ли воды реки, растворяясь в океане?!
У меня не было ответа. Ответ испарился. На поверхности трескающегося сознания всплыло последнее, что было ещё моим:
— Вы отняли у меня всё! Даже моё прошлое — это тень! Но знаешь, в чём моя сила? Мне некому верить, некому больше доверять, совсем! И я сделаю то, что должно… Ну а там — будь, что будет!
Многоголосый шёпот в голове слился в невыносимую какофонию искажённого магнитного шума, от мигрени череп грозил лопнуть по шву, темнело в глазах. Я впилась ладонями в виски, а внутренний взор схлопнулся в точку в самом таламусе — в ту самую точку, от которой тянулись незримые нити, связывающие весь мозг. Всё, что осталось от меня, я вложила в толчок — в акт, не предназначенный для человеческой биологии.
Это было не решение — но отказ. Отказ от сдерживания. Отказ быть сосудом. И всё, что копилось, всё, что гноилось и пульсировало чёрным узлом в моём черепе, хлынуло наружу единым, слепым, всесокрушающим:
«НЕТ».
И пространство взвыло.
Объёмный гул, низкий и всепроникающий, окутал помещение, капсулы задрожали, зазвенели креплениями. И тогда разверзся стон — не металла, но самой структуры реальности.
Стены поплыли, как масло на сковороде. Стройная кристаллическая решётка металла распадалась, разлагая и состаривая сталь за секунды. Она превращалась в ржавую крошку, в шагрень, по которой уже бежали, множась, сотни трещин — юркие, чёрные ящерки. Само пространство сжималось и расширялось — как гигантские лёгкие, набирающие воздух, чтобы исторгнуть его с рёвом иерихонской трубы.
Свет мигнул — и погас. Чернильные кольца дрогнули и разорвались. Мир накренился, покачнулся и сорвался с оси.
Гравитация исчезла, капсулы приподнялись, будто всплыли на поверхности воды, а пол под ногами прыгнул вниз. Я успела лишь вцепиться в голову Веры и сжаться вокруг неё в клубок, когда невесомость подхватила меня и бросила в свободный полёт между полом и потолком, которые стали абстракциями.
И тогда пришла волна.
Разрушительный импульс, расходящийся сферической ударной волной, рвал провода, как паутину, швырял прожекторы и рейлинги. Рёв металла смешивался со скрежетом его распада. Всё — обломки, капсулы, мебель, тела — набирало скорость, увлекаемое сорванной с гигантских креплений секцией лаборатории. Над развороченным потолком стремительно уплывала вверх сверкающая огнями махина биофермы с зияющей чёрной пастью гравилифта в эпицентре.
Звонкий удар о стену колодца сотряс гигантскую бочку расползавшегося на куски помещения, и меня швырнуло на стену, ставшую полом. Как в бешеном барабане стиральной машины, всё, что было в этой нисходящей в ад лаборатории, металось, кружилось и колотилось о стены, пол и вылетало в чёрную пустоту через оторванную крышу.
Новый порыв ледяного ветра — и я оказалась снаружи.
Я видела падающую секцию со стороны, словно разгромленный кукольный домик, выброшенный крыши с небоскрёба. Мимо в темноте проносились неровные камни, покрытые бурыми струпьями отработанного биологического материала. Ветер, пропитанный смрадом гниения и химии, подхватывал обломки, жонглировал ими, сталкивал с лязгом и грохотом.
И тогда из тьмы стремительно возникло дно.
Я врезалась в воду, не