Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

флоксами, лето не кончалось уже так давно, что все перестали думать о зиме, небо, как в Италии, было густое и не хмурилось. С моря дул ровный ветер. У собора Спаса-на-крови сидели художники, — навел и стер, круче, туже извивы. Чтобы прогнать тоску, Веселуха работал дни и ночи. Всю эту эпопею он рассматривал как один большой эксперимент, который был поставлен, конечно, для того, чтобы сделать выводы. Он обобщал прошедшие два года, и по временам ему казалось, что он поймал смысл, что он понял, в чем правда и суть, — и что он должен сделать, — и не раз уже сходились все расчеты, но при проверке Ян Владиславович обнаруживал, что куда-то вкралась ошибка. «Шиш, — думал он, — я решу эту задачу или хотя бы докажу, что...» А времени не было; Веселухе теперь приходилось быть таким, каким его хотели видеть. Ночью он ворочался, и корсет общих мнений скрипел на нем и лязгал.

— Не морите себя работой, — советовал ему Паша Ненашев.

Несколько слов о нем: он как раз построил себе и Марине дом в деревне, и они переселились туда жить. Марина хотела ребенка, но Паша говорил, что, хотя времена заметно улучшились, заводить его все же рано, поскольку «в этой стране нельзя ни в чем быть уверенным». Еще Паша обрезал свой хвостик, и теперь прическа у него была, как у пажа, зато отрастил усики и бородку. Должность «исполнительного директора» требовала от него примерно того же, чего пост министра иностранных дел, да он и был им — для Корпорации. Так вот:

— Не морите себя, — говорил Паша. — Понимаю, что все это вам в удовольствие, однако...

— Да какое теперь удовольствие, — махал рукой Веселуха.

За окном текла волнистая Нева, прозрачные струи убегали в море.

— Какое удовольствие, Паша, — безрадостно говорил Веселуха.

— Вы же спасли Россию, — возразил Паша, — вы — любимец народа. Хотя Джек Мортара до сих пор так и не понял, чем Российская держава отличается от Корпорации...

— Тем, что она не продается и не покупается, — хмуро ответил Веселуха.

— Нам, в сущности, все равно, что будут думать о нас, — сказал Паша Ненашев тихо, занимаясь своими делами, — что подумают, то и будет. Слава — это не «когда тебя знают», это «когда тебя не знают», или, вернее, знают, но не тебя, а то, что о тебе думают.

Уже начинали косить, и лето было в самом разгаре. По речкам и каналам Петербурга всплыла травная нить, тинная муть, осы слетались в гнезда. Народ был счастлив.

— А мы и раньше были счастливы, — говорили люди, — только мы этого не знали.

Солнечная, жаркая погода, неподвижное и счастливое настроение... Ночью грозы грохотали с дождями, пели птицы в сладких кущах. Рябинин метался от деревни к деревне и пытался посеять смуту.

— Он же вас оболванивает, — пытался доказать производственник. — Ведь это же сказка: по щучьему веленью, по моему хотенью! Так нельзя в реальности! Это разврат!

Крестьяне только улыбались:

— Да вы же сами этот прибор конструировали! Как же так? Какой разврат, Михаил Николаевич! Или мы не работаем?

— Да работаете! — всхлипывал несчастный Рябинин. — Но все равно это ужасно нехорошо, вы должны это понять! Нехорошо удовлетворять потребности до того, как они возникли! Наш прибор — безнравственен, он делает из вас скотов!

— Но-но, потише, — предупреждали крестьяне.

— Потише! — рыдал Рябинин, взбирался на бочку, раздирая майку на сухом загорелом теле: — Я не могу на это смотреть! У меня нет слов! Неужели вы так и будете слушаться? Где ваша воля народная? Поднимайтесь, восставайте против угнетателей, против того, что с вами делают все, что захотят!

— Но если мы и сами этого хотим, — возражали крестьяне.

— Вас заставили хотеть! — вопил Рябинин.

Но его не слушали. Улыбки расплывались, головы качались — ай, ай, бывает — сошел с ума несчастный Веселухин соратник. Рябинин покрылся пылью и стал черен, а голова его побелела. Он шатался по покорным и пыльным дорогам, и ему казалось, что высокое синее небо заперто на ржавый засов, что земля держит его, — ему хотелось бы дымом взлететь в небо, но он не мог. Ни в одной деревне не находилось ни одного недовольного, — от этого можно было и впрямь сойти с ума. Рябинин шел и шел на восток, деревни попадались все реже, и наконец воздух стал краснее, гуще, дунуло жаром — перед ним встали Уральские горы.

— Куда ты идешь? — спросили горы Рябинина.

Рябинин оглянулся: тропы сводили во мрак, перевалы становились все чаще.

— Мне все равно, — махнул рукой Рябинин. — Я старик. Мое пламя тяжелое, оно разгорелось уже давно. Мои дети выросли, я им больше не нужен.

— Тогда иди к нам, — сказали горы. — У нас жаркое золото в подвалах, у нас сухая трава и небо еще синее, чем в Петербурге. У нас густые леса и неведомые, большие реки.

Услышав это, Рябинин наклонил голову, как бык — упрямо, и пошел дальше. Так, у последнего столба, там, где кончаются дороги, мы и оставим его. Покраснело поле, в душе его уснули боги — он отправился догонять, оборонять, донимать — время.

Веселуха проводил его взглядом далеко, но не пошел с ним. Наступала ночь. Решение найдено, выход есть; и солнце, как лунка, яркая, ослепительная лунка, просверленная в небе неким рыбаком. И из этой дымной рыбачьей лунки, из этого отверстия, опустил струну ангел-эхо. Что на крючке? Богатство, успех, счастье? Нет, это приманка для совести, это лесенка на небо. Машет леской ангел-эхо, машет удочкой, отвесом, гребешком по волосам; машет медленно, но верно, глупых спихивает в скверну, добрых на семь верст и лесом подымает к небесам.

Пахло сеном, сквозь сено пахло молоком, сквозь молоко было видно звезды на небе и еще несколько вишен в щелях сарая.

Больше ничего не было видно, потому что за забором начиналась темнота.

В этой темноте за воротами был полет птиц, в овраге крысы и коты, на кустах жирные дрозды. А на злом репейнике выросли две совушки, у них были колючие перышки, шеи длинные, головушки острые.

А на холме, среди ночных благоуханий, над рощей, сидел некто с гитарой в руках и